Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

мобилизацию населения не ощущение реальной угрозы «западным интересам и ценностям», а идеология национализма во всех его обличьях, и именно геополитическая логика лежит в основе поведения национальных государств. В этом смысле Соединенные Штаты не являются исключением; они лишь представляют собой наиболее крупную и мощную социальную организацию из всех когда-либо существовавших на этой планете.

Чем новое отличается от старого?

Несмотря на свои «подводные камни», социология «новых войн» открыла важную область исследований и поставила новые вопросы о природе недавних насильственных конфликтов. Прежде всего, эти социологические исследования помещают дебаты о новых войнах в более широкий социальный и исторический контекст, пытаясь таким образом связать меняющиеся формы насилия с трансформациями современности. Утверждение о том, что причины и цели современных военных конфликтов существенно не поменялись, вовсе не означает отсутствие вообще каких-либо изменений. Напротив, исторические условия, возникшие в мире после Второй мировой войны, значительно отличались, поскольку традиционные геополитические цели национальных государств, такие как территориальная экспансия, колониальное господство и имперские завоевания, утратили свою легитимность как на национальном, так и, особенно, на международном уровне. Это в еще большей степени относится к некоторым из основных нормативных идеологий XX века, таким как государственный социализм, евгеника и научный расизм, фашистский корпоративизм и имперская цивилизаторская миссия. Современные войны возникают явно в иной исторической среде, и потому их цели и задачи формируются и ограничиваются соответствующим макроуровневым структурным влиянием. Независимо от своей военной или экономической мощи ни одно государство не может законно вторгаться на территорию других государств или относиться к гражданам этих государств как к культурно или расово неполноценному виду. Кроме того, революция в военном деле – это новое явление, которое позволяет военной сверхдержаве, такой как США, в значительной степени опираться на высокие технологии для оказания давления на несговорчивые правительства и ведения малых и средних войн, следуя тактике «бей и беги». Однако ни одно из двух этих новых явлений не повлияло существенным образом на причины и цели войны. Хотя новые технологии в определенной степени изменили способы ведения войны, что отразилось, например, на сокращении до минимума боевых потерь, активном использовании высокоточного оружия и военно-воздушной мощи во время ведения непродолжительных и ограниченных военных действий, они не изменили цели войны[120].

Аналогичным образом новый социально-исторический контекст ограничил действия национальных государств, особенно стран Севера, вынудив их придерживаться мягкой геополитики переговоров, соблазнения и иногда принудительного давления вместо жестких геополитических методов территориальных завоеваний, но это не привело к устранению многочисленных «старых» причин насильственных конфликтов. Как и в XIX, XX веке, войны начинаются и ведутся по экологическим, экономическим, политическим, но, в первую очередь, по идеологическим, организационным или геополитическим причинам. Ускорение экономической глобализации, возможно, добавляет еще один уровень сложности и ограничений к «старым» идеологическим и геополитическим мотивам национальных государств, но оно не может уничтожить ни эти мотивы, ни сами национальные государства. Дело не только в том, что более широкая экономическая интеграция требует и большего административного государственного регулирования, но и в том, что без мощных национальных государств, обеспечивающих геополитическую стабильность, глобальная экономическая экспансия и инкорпорация испарились бы в квазидарвинистском мире анархической жестокости.

Наконец, народная поддержка, на которую должны опираться современные конфликты, чтобы иметь хоть какие-то шансы на успех, в значительной степени черпается из тех же идеологических, националистических источников, что и раньше. С момента зарождения современности в эпоху французской и американской революций, Просвещения и романтизма национализм был и остается главной опорой легитимного правления (Gellner, 1983; A.D. Smith, 2003; Malešević, 2006, 2007). Обладая мощной способностью к приспособлению, национализм способен вместить в себя такие разные современные политические формации, как либеральные демократии, государственные социалистические порядки, современные монархии и военные хунты, а также теократические государства. Ни одна государственная власть не сможет создать сколько-нибудь значительную базу для своей поддержки, если не будет ссылаться на солидаристские образы «нашей славной нации». Даже с учетом того, что на Севере национализм стал менее ярко выраженным по сравнению с тем, каким он был в начале XX века, ни один политический лидер или политическая партия не смогут долго продержаться у власти, если их сочтут недостаточно патриотичными. Тот факт, что агрессивный, милитаристский и ура-патриотический национализм времен двух мировых войн уступил место более мягким формам, не означает, как утверждают сторонники парадигмы новых войн, что национализм как таковой сходит на нет. Напротив, по мере дальнейшего расширения инфраструктурных возможностей современных национальных государств, привычный характер и рутинизированная природа его воспроизводства обеспечивают постоянную нормализацию и натурализацию нациоцентричного взгляда на мир в средствах массовой информации, образовательных системах, институтах «высокой» и массовой культуры, системах государственного управления, молодежных организациях, группах гражданского общества и даже в интернет-пространстве. Все это делает национализм мощной идеологической силой, растворенной в нашей повседневной жизни; силой, которая несомненно будет использована при возникновении необходимости в быстрой мобилизации по случаю крупного военного конфликта. Как убедительно указывает Биллиг (Billig, 1995), обыденность не означает снисходительность. Напротив, в условиях воспроизводства государственных структур и организаций, обладающих огромным и легко реализуемым военным потенциалом, обыденный национализм может мгновенно превратиться в убийцу с детским лицом.

Заключение

Несмотря на распространенное мнение о том, что организованное насилие так же старо, как и человеческий род, в историческом плане война представляет собой относительно недавнее явление. Если концептуально отделить индивидуальную агрессию от социологических процессов войны и коллективного насилия, становится ясно, что подавляющее большинство наших предков не были вовлечены в эти жестокие практики. Поскольку на протяжении 99 % своей истории homines sapientes жили крошечными, эгалитарными, кочевыми группами, занимавшимися охотой и собирательством и не имевшими социальной организации и нормативной сплоченности, у них не было ни средств, ни интереса, ни желания вступать в затяжные насильственные конфликты. Таким образом, организованное насилие является не отголоском первобытного прошлого, а прямым продуктом социального развития. Как убедительно доказывают обширные исследования Экхардта (Eckhardt, 1992: 3), цивилизация и война возникли в одно и то же время, и «поздние цивилизации были более милитаристскими, чем ранние, независимо от численности населения». Вопреки диагнозу Элиаса (Elias, 2000 [1939]), вместо того чтобы укрощать нашу врожденную агрессивность, процесс цивилизации на самом деле создает институциональные условия для дальнейшего распространения насилия в гораздо больших масштабах. Поскольку ни биологическое строение, ни культурное воспитание не готовят человека к насильственным действиям, единственный надежный способ заставить мужчин и женщин участвовать в войне или выступать в ее поддержку, убивать и умирать, заключается в использовании мобилизующей и оправдательной силы социальных организаций и идеологий. В отсутствие организованных действий и доктрин, узаконивающих эти