Читать книгу - "Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант"

иначе. Хорошо, если она признается и раскаивается, но кто знает, не осталось ли что-то еще» в ее разуме или чреве? «Поэтому она не должна и не может прийти к взаимопониманию с ним».145 (Но он дважды простил Жозефину).

Он защищался от женского очарования, придерживаясь магометанского взгляда на женщин. «Мы слишком хорошо относимся к женщинам и тем самым все испортили. Мы сделали все неправильно, возвысив их до своего уровня. Воистину, восточные народы имеют больше ума и здравого смысла, чем мы, объявляя жену фактической собственностью мужа. На самом деле природа сделала женщину нашей рабыней…Женщина дана мужчине, чтобы рожать ему детей;…следовательно, она — его собственность, подобно тому как фруктовое дерево — собственность садовника».146

Все это настолько примитивно (и настолько противоречит биологии, где самка обычно является доминирующим полом, а самец — подсобным поставщиком пищи, иногда съедаемым), что мы с радостью примем уверения Лас Кейса в том, что все это было игривой бравадой или мечтой военного о бесконечных призывниках, вытекающих из плодородных утроб; но это вполне соответствовало взглядам любого корсиканского кондотьера. Кодекс Наполеона настаивал на абсолютной власти мужа над женой и над ее имуществом как на необходимости общественного порядка. «Я всегда считал, — писал Наполеон Жозефине в 1807 году, — что женщина создана для мужчины, а мужчина — для страны, семьи, славы и чести».147 На следующий день после взаимной резни, известной как битва при Фридланде (14 июня 1807 года), Наполеон разработал программу строительства школы в Экуэне «для девочек, которые потеряли своих матерей, и чьи люди слишком бедны, чтобы воспитывать их должным образом».

Чему должны учить девочек в Экуэне? Вы должны начать с религии во всей ее строгости… От образования мы требуем не того, чтобы девочки думали, а того, чтобы они верили. Слабость женского мозга, неустойчивость их идей… их потребность в вечной покорности… все это может быть удовлетворено только религией… Я хочу, чтобы это место производило не женщин очарования, а женщин добродетели; они должны быть привлекательны, потому что у них высокие принципы и горячие сердца, а не потому, что они остроумны или забавны… Кроме того, девочки должны быть обучены письму, арифметике и элементарному французскому языку;… немного истории и географии;… но не латыни… Они должны научиться выполнять все виды женской работы… За единственным исключением директора, все мужчины должны быть исключены из школы… Даже садоводством должны заниматься женщины».148

Политическая философия Наполеона была столь же бескомпромиссной. Поскольку все люди рождаются неравными, неизбежно, что большинство мозгов окажется в меньшинстве людей, которые будут управлять большинством с помощью оружия или слов. Поэтому утопии равенства — утешительные мифы слабых, анархистские крики о свободе от законов и правительства — заблуждения незрелых и самодержавных умов, а демократия — игра сильных, используемая ими для сокрытия своего олигархического правления.149 На самом деле Франции пришлось выбирать между наследственным дворянством и правлением предпринимательского класса. Итак, «среди народов и в революциях аристократия существует всегда. Если вы попытаетесь избавиться от нее, уничтожив дворянство, она немедленно восстановится среди богатых и влиятельных семей третьего сословия. Уничтожьте ее там, и она выживет и найдет убежище среди лидеров рабочих и народа».150 «Демократия, если бы она была разумной, ограничилась бы предоставлением каждому равной возможности конкурировать и получать».151 Наполеон утверждал, что добился этого, сделав карьеру открытыми для талантов во всех областях; однако он допускал множество отклонений от этого правила.

Он несколько неоднозначно относился к революциям. Они высвобождают неистовые страсти толпы, поскольку «коллективные преступления никого не обвиняют».152 и «никогда не бывает революции без террора».153 «Революции — истинная причина обновления общественных обычаев».154 но в целом (заключал он в 1816 году) «революция — одно из величайших зол, которые могут постигнуть человечество. Это бич поколения, в котором она произошла; и все преимущества, которые она дает, не могут компенсировать страдания, которыми она омрачает жизнь тех, кто в ней участвует».155

Он предпочитал монархию всем другим формам правления, даже отстаивал наследственную царскую власть (то есть свою собственную) против сомнений, высказанных царем Александром.156 «Больше шансов получить хорошего государя по наследству, чем по избранию».157 Люди счастливее при таком стабильном правительстве, чем при свободной демократии. «В обычные и спокойные времена каждый человек имеет свою долю счастья: сапожник в своей лавке так же доволен, как король на своем троне; солдат не менее счастлив, чем генерал».158

Его политическим идеалом была федерация европейских, или континентальных, государств, управляемых в своих внешних отношениях из Парижа как «столицы мира». В этой «Европейской ассоциации» все государства, входящие в ее состав, будут иметь одинаковые деньги, вес, меру и основные законы, без политических барьеров для путешествий, транспорта и торговли.159 Когда Наполеон добрался до Москвы в 1812 году, он думал, что на пути к осуществлению его мечты останется только справедливый мир с Александром. Он недооценил центробежную силу национальных различий; но, возможно, он был прав, полагая, что если Европа и достигнет единства, то не с помощью призывов к разуму, а путем навязывания превосходящей силы, сохраняющейся на протяжении жизни целого поколения. Война будет продолжаться, но, по крайней мере, она будет гражданской.

Приближаясь к своему концу, он задавался вопросом, был ли он свободным и творческим агентом или беспомощным орудием некой космической силы. Он не был фаталистом, если под этим подразумевается тот, кто верит, что его успех или неудача, здоровье или болезнь, характер его жизни и момент смерти были определены некой скрытой силой, независимо от того, что он сам решил сделать;160 Не был он и детерминистом в том смысле, что верит в то, что каждое событие, включая каждый его выбор, идею или поступок, определяется совокупностью всех сил и историей прошлого. Но он неоднократно говорил о «судьбе» — центральном потоке событий, частично поддающемся человеческой воле, но в основном непреодолимом, как вытекающем из внутренней природы вещей. Иногда он говорил о своей воле как о достаточно сильной, чтобы остановить или отклонить этот поток: «Я всегда мог навязать судьбе свою волю».161 Слишком неуверенный в себе, чтобы быть последовательным, он также сказал: «Я завишу от событий. У меня нет воли; я жду всего от событий».162-как они исходят из своего источника. «Чем больше человек», то есть чем выше его власть, «тем меньше у него свободы воли» — тем больше и сильнее будут силы, воздействующие на него. «Человек зависит