Читать книгу - "Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант"

мнение — это больше половины битвы».83 Ни один полководец со времен Цезаря у Рубикона не оказывал такого воздействия на своих людей. Буррьенн, написавший под диктовку Наполеона некоторые из этих знаменитых прокламаций, рассказывает, что во многих случаях войска «не понимали, что говорит Наполеон, но это неважно, они бодро шли за ним босиком и без провизии».84 В нескольких своих обращениях он объяснял им свой план операций; обычно они понимали и терпеливее переносили долгие марши, которые позволяли им застать врасплох или превзойти противника. «Лучший солдат, — говорил он, — не столько тот, кто сражается, сколько тот, кто марширует».85 В прокламации 1799 года он сказал своим слушателям: «Главные добродетели солдата — постоянство и дисциплина. Доблесть стоит лишь на втором месте».86 Он часто проявлял милосердие, но не стеснялся быть суровым, когда дисциплина оказывалась под угрозой. После первых побед в Италии, когда он намеренно позволил своим войскам немного пограбить, чтобы компенсировать упущения Директории в питании, одежде и жаловании, он запретил такое поведение и так строго следил за исполнением приказа, что вскоре ему подчинились. «Вена, Берлин, Мадрид и другие города, — рассказывает Меневаль, — были свидетелями осуждения и казни солдат, принадлежавших как к Императорской гвардии, так и к другим армейским корпусам, когда эти солдаты были уличены в мародерстве».87

Наполеон выразил часть своей стратегии в математической формуле: «Сила армии, как и величина импульса в механике, оценивается массой, умноженной на скорость. Быстрый марш повышает боевой дух армии и увеличивает ее силы для победы».88 Нет никаких оснований приписывать ему афоризм о том, что «армия путешествует на своем желудке», то есть на своих запасах продовольствия;89 Он считал, что армия побеждает ногами. Его девиз: «Активность, активность, быстрота».90-действие и скорость. Поэтому он не полагался на крепости как на средство обороны; он бы посмеялся над линией Мажино 1939 года. «Это аксиома, — сказал он в далеком 1793 году, — что сторона, которая остается за своей укрепленной линией, всегда терпит поражение»; и он повторил это в 1816 году.91 Следить за тем, когда противник разделит или растянет свою армию; использовать горы и реки для прикрытия и защиты движения своих войск; захватывать стратегические возвышенности, с которых артиллерия могла бы обстреливать поле; выбирать место сражения, позволяющее маневрировать пехоте, артиллерии и кавалерии; концентрировать свои силы — обычно быстрыми маршами — для того, чтобы столкнуться с превосходящими силами с той частью противника, которая находится слишком далеко от центра и не может быть вовремя усилена: таковы были элементы наполеоновской стратегии.

Окончательное испытание генерала — это тактика: расположение и маневрирование войск во время боя. Наполеон занимал позицию там, откуда он мог наблюдать за происходящим настолько, насколько позволяла его безопасность; а поскольку план операций и его быстрая корректировка в соответствии с поворотом событий зависели от его постоянного и сосредоточенного внимания, его безопасность была главным соображением, даже больше по мнению его войск, чем на практике; если он считал это необходимым, как при Арколе, он без колебаний подвергал себя опасности; и не раз мы читаем о людях, убитых на его стороне в месте его наблюдения. С такого пункта, через штаб конных санитаров, он передавал указания командующим пехотой, артиллерией и кавалерией; а те спешили обратно, чтобы держать его в курсе развития событий на каждом участке боя. В бою, считал он, солдаты приобретают свою ценность главным образом благодаря своей позиции и маневренности. Здесь же целью была концентрация — масса людей и шквальный огонь по определенной точке, предпочтительно флангу, противника, в надежде повергнуть эту часть в беспорядок, который распространится. «Во всех сражениях наступает момент, когда самые храбрые войска, приложив наибольшие усилия, чувствуют желание бежать…Две армии — это два тела, которые встречаются и пытаются напугать друг друга; наступает момент паники, и этот момент нужно обратить себе на пользу. Когда человек присутствовал при многих действиях, он без труда различает этот момент».92 Наполеон был особенно быстр, чтобы воспользоваться таким развитием событий или, если его собственные люди дрогнули, послать подкрепление или изменить свою линию действий в ходе сражения; это спасло для него день при Маренго. До 1812 года отступление не входило в его лексикон.

Вполне естественно, что человек, достигший такого мастерства в полководческом искусстве, должен был находить макабрический кайф в войне. Мы слышали, как он превозносил гражданских лиц над солдатами; при дворе он отдавал предпочтение государственным деятелям перед маршалами; а когда возникали конфликты между гражданским населением и военными, он регулярно принимал сторону гражданских лиц.93 Но он не мог скрыть ни от себя, ни от других, что на поле боя он испытывал удовольствие более острое, чем от управления. «В опасности есть радость», — говорил он, а Жомини признавался, что «любит азарт битвы»;94 Он был счастлив, когда видел массы людей, движущихся по его воле к действиям, которые меняли карту и решали историю. Он рассматривал свои кампании как ответные действия на атаки, но, по словам Буррьена, признавал: «Моя власть зависит от моей славы, а моя слава — от моих побед. Мое могущество пало бы, если бы я не поддерживал его новой славой и новыми победами. Завоевания сделали меня тем, кто я есть, и только завоевания могут поддерживать меня».95 Мы не можем полностью доверять враждебно настроенному Буррьену в отношении этого ключевого признания; но Лас Кейс, для которого Наполеон был рядом с Богом, цитирует его слова (12 марта 1816 года): «Я желал мировой империи, и, чтобы обеспечить ее, мне была необходима неограниченная власть».96

Был ли он, по выражению его врагов, «мясником»? Нам сообщают, что он набрал в свои армии в общей сложности 2 613 000 французов;97 из них около миллиона погибли на его службе.98 Беспокоила ли его эта резня? Он упоминал об этом в своих призывах к державам о мире; и нам говорят, что вид трупов в Эйлау довел его до слез.99 И все же, когда все закончилось и он взглянул на это дело в ретроспективе, он сказал Лас Кейсу: «Я командовал в сражениях, которые должны были решить судьбу целой армии, и не испытывал никаких эмоций. Я наблюдал за выполнением маневров, которые должны были стоить жизни многим из нас, и мои глаза оставались сухими».100 Предположительно, генерал должен утешать себя мыслью, что преждевременная смерть этих вырванных с корнем молодых людей была незначительным перемещением в пространстве и времени; разве они не закончились бы в любом случае, неясно, менее славно, без анестезии битвы