Читать книгу - "Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева"

страны: для него Дева являлась в первую очередь символом национальной (как политической, так и религиозной) стабильности[2115].

Получив поддержку от Наполеона и министра культов Порталиса[2116], Бернье лично занялся подготовкой к празднованию дня 8 мая в Орлеане. Согласно его «Пастырскому посланию», опубликованному 28 апреля 1803 г., торжества должны были прежде всего помочь местным жителям забыть ужасы Революции и отдать должное первому консулу Франции, «восстановившему [почитание] религии» (la Religion, rétablie par ses soins)[2117]. Кратко коснувшись основных вех Столетней войны, епископ Орлеанский заявлял, что «религиозный праздник, учрежденный в этом городе в память о его освобождении Жанной д’Арк» отныне вновь будет отмечаться[2118], и подробным образом описывал программу торжеств, разработанную префектом «в согласии» с самим Бернье.

В то же время городские власти делали все возможное, чтобы превратить 8 мая 1803 г. в светский праздник, который они именовали в переписке «публичной», «гражданской» и даже «муниципальной» церемонией[2119]. По их настоянию в программу был включен военный парад, а мэр Орлеана должен был лично позаботиться об организации открытия памятника «Жанна д’Арк в бою» работы парижского скульптора Эдме Гуа-младшего[2120].

Тем не менее, как и задумывал епископ Бернье, праздник 1803 г. получился скорее религиозным по своему содержанию. Именно так описывал его Сильвен Руссо, отмечавший, что никогда ранее он не присутствовал на столь выдающейся церемонии[2121]. Торжества начались в 7 часов утра «большой мессой» (la grande Messe) в соборе Св. Креста, продолжились процессией, в которой принимал участие «весь клир города и окрестных приходов» (tout le clergé de la ville et des paroisses des environs de la ville), и закончились поздно вечером иллюминацией и фейерверками. Оратора, произносившего панегирик в честь Жанны д’Арк, в этот год назначил сам епископ, и префект признал за ним данное право[2122].

Точно так же проходил праздник и в 1804 г. Сильвен Руссо особо подчеркивал, что он проводился «в честь Орлеанской Девы» (en lhonneur de la pucelle dorleans)[2123], ее именем он назывался как в официальных документах[2124], так и в переписке местных чиновников[2125]. Подобное положение дел, когда светские и церковные власти делили между собой заботы об организации дня 8 мая, сохранялось вплоть до 1813 г.: программу торжеств мэр и епископ Орлеана разрабатывали совместно, муниципалитет отвечал за техническую сторону процесса, а епископ – за назначение очередного панегириста[2126].

К сожалению, от начала XIX в. до нас дошло всего два панегирика в честь Жанны д’Арк – 1805 и 1809 гг.[2127] Выступившие с ними аббаты Пато и Нутэн полагали, что праздник 8 мая учрежден в память о Деве[2128], «мученице за родину» (martyre de la Patrie) и «героине Орлеана» (l’héroïne d’Orléans)[2129]. Отмечая, что уже современники поклонялись ей как святой[2130], авторы утверждали, что именно по этой причине торжества в городе также носят религиозный – «святой» – характер[2131].

Ситуация, однако, резко изменилась в 1814 г., когда епископская кафедра Орлеана оказалась вакантной. Этим обстоятельством не замедлила воспользоваться городская мэрия, мгновенно взявшая в свои руки все вопросы, связанные с празднованием «дня Девы», в том числе и приглашение ораторов. В 1815 г. был изменен порядок прохождения традиционной процессии по улицам города: отныне местом сбора всех участников объявлялся не собор Св. Креста, а здание ратуши[2132]. В том же году была составлена «Записка о празднике Девы», в которой утверждался исключительно светский характер всей церемонии (une fête purement municipale)[2133]. Неизвестный автор с прискорбием сообщал, что документы, относившиеся к основанию праздника, сгорели в период Революции, и заявлял, что отныне крайне сложно найти подтверждения тому, что его проведение всегда было прерогативой именно городских властей (les prérogatives accordées au Corps de la ville). Идя на прямой обман, он утверждал, что именно они во все времена назначали панегиристов[2134], а роль епископа Орлеана в возрождении праздника в 1803–1804 гг. вообще следует считать выдумкой, поскольку в послании министра культов Порталиса 1803 г. говорилось о восстановлении праздника как светского мероприятия (comme fête vraiment civique)[2135].

Насколько можно судить, именно этот документ стал в период Реставрации (вплоть до 1830 г.) основой для организации празднеств в Орлеане. Порядок их проведения был сильно изменен: так, части военного гарнизона города (во главе которых по-прежнему шествовал человек, изображавший Жанну д’Арк) отныне проходили первыми в процессии. Только после этого парада наступала очередь для панегирика, оратора для которого назначал теперь лично мэр. Он же приглашал на праздник всех гостей, будь то гражданские, военные или церковные деятели[2136].

Изменения коснулись и содержания панегириков в честь Жанны д’Арк. И если у Жозефа Берне в 1817 г. главная героиня по-прежнему представала святой[2137], сравнимой в ее мученичестве с самим Иисусом Христом[2138], а светский элемент сводился к похвалам в адрес муниципалитета[2139], то начиная с 1818 г. агиографический дискурс, до того времени присущий всем без исключения панегирикам, начал постепенно заменяться на героический. В речи аббата Менара, произнесенной в этом году, не было уже ни единого намека на святость Жанны или на ее близость Спасителю, и даже сам день 8 мая не назывался «праздником Девы», зато – как и у Берне – заключение было посвящено магистратам города и их роли в поддержании традиций[2140]. Обращение к этой теме стало неотъемлемой частью всех орлеанских панегириков 1817–1830 гг.: комплименты в адрес светских властей содержались в текстах Д. Фресину 1819 г., Ж.-Ф.-Г. Фётрие 1821 и 1823 гг., аббата Лонгена 1825 г., Ш.-Ж. Жиро 1826 г. и Ф.-Ж. Ле Куртье 1830 г.[2141] Единственными исключениями из нового правила стали речи Гаспара Дегерри 1828 г. и Э. Мориссе 1829 г., однако и эти авторы именовали свою героиню «одним из выдающихся героев, каким только может похвастаться Франция», «одним из видных капитанов» и даже «рыцарем»[2142].

Впрочем, подобным образом описывали Жанну в это время практически все панегиристы. Так, Ж.-Ф.-Г. Фётрие использовал определение «героическая Дева» (Vierge héroïque), а Ж.-Ф. Ле Куртье – «бесстрашная амазонка» (intrépide Amazone)[2143]. Жиро называл девушку «честной и храброй героиней» (héroïne sincère et vaillante) и писал, что Церковь чтит ее за «мудрость и мужество» (sa sagesse et ses vertus)[2144]. Тема возможной святости сменилась рассуждениями о «политических и моральных истинах» (les Vérités politiques et morales), которые проповедовала Жанна, о ее любви к родине (любви, оказывавшейся значительно важнее ее веры), которая и привела ее в результате к «героической гибели» (une mort héroïque)[2145]. Единственной, пожалуй, темой, на которую панегиристы позволяли себе рассуждать более или менее свободно, была библейская история – примеры вмешательства Господа в судьбу народа Израиля должны были