Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

противников и печать контрреволюционная». (В то время это сравнение действительно еще было в пользу Советов.) «То, что поражает и отталкивает правительства других стран в наших действиях, — это тот факт, что мы арестуем не стачечников, а капиталистов, которые подвергают рабочих локауту, тот факт, что мы не расстреливаем крестьян, требующих земли, но арестуем тех помещиков и офицеров, которые пытаются расстреливать крестьян»282. Он указал на противоречие между доводами Кюльмана и Гофмана. Первый мотивировал самостоятельное право оккупированных немцами областей вступать в международные сношения тем, что у них имеются достаточно авторитетные органы; второй же оправдывал бессрочную оккупацию этих областей тем, что они не имеют собственных органов управления. Однако, исходя из противоположных тезисов, генерал и статс-секретарь приходят к почти тождественному заключению, которое свидетельствует о «весьма подчиненном значении правовой философии в разрешении судеб живых народов»283.

Это разоблачение произвело сокрушительный эффект. Гофман отметил в дневнике: «Моя речь на самом деле не произвела того впечатления, на которое я рассчитывал». Кюльман потерял самообладание и пожалел, что позволил завлечь себя в открытую дипломатию284. Позднее он пытался смягчить осадок от вмешательства Гофмана и оправдать его «солдатскую прямоту». Оправдание, заметил Троцкий, подтверждает, что разногласия между военными и гражданскими во вражеском лагере относятся скорее к форме, чем содержанию. «Что касается нас, членов российской делегации, то вот наши записи, которые показывают, что мы не принадлежим к дипломатической школе. Нас скорее нужно считать солдатами революции. Мы предпочитаем — признаю это искренне — утверждения, которые определенны и ясны во всех отношениях»285.

5 января Троцкий попросил сделать в конференции перерыв, чтобы он мог ознакомить правительство с германскими требованиями. Конференция продолжалась уже почти месяц. Советы сумели выиграть немало времени, и теперь партия и правительство должны были принять решение. На обратном пути в Петроград Троцкий снова видел русские окопы, сама заброшенность которых, казалось, взывает о мире. Но теперь он лучше, чем когда-либо, понимал, что добиться мира можно лишь ценой полного подчинения и позора России и революции. Читая в Бресте газеты немецких и австрийских социалистов, он был потрясен тем, что некоторые из них считали мирную конференцию подстроенным спектаклем, исход которого заранее ясен. Кое-кто из немецких социалистов полагал, что на самом деле большевики являются агентами кайзера; и даже те, кто не сомневался в честности Ленина и Троцкого, видели в их стратегии «психологический ребус». Одним из главных мотивов, управлявших поступками Троцкого за столом переговоров, было желание смыть с партии позорное клеймо, и теперь, казалось, его усилия принесли какие-то плоды. Наконец в неприятельских странах начались манифестации и забастовки в поддержку мира, а из Берлина и Вены доносились громкие протесты против стремления Гофмана диктовать условия России. Троцкий приходил к выводу, что советское правительство не должно принимать этих условий. Нужно тянуть время и попытаться установить между Россией и центральными державами такое состояние, которое не будет ни войной, ни миром. В таком убеждении он явился в Смольный, где его ждали взволнованно и нетерпеливо.

Возвращение Троцкого совпало с конфликтом между советским правительством и наконец-то созванным Учредительным собранием. Против ожиданий большевиков и сочувствующих, большинство голосов получили правые эсеры. Большевики и левые эсеры решили распустить собрание и выполнили намерение после того, как оно отказалось ратифицировать декреты Ленина о мире, земле и передаче всей власти Советам. Роспуск сначала оправдывали тем благовидным предлогом, что выборы проходили по устаревшему закону, который при Керенском толковали таким образом, чтобы придать излишний вес зажиточному крестьянскому меньшинству. О парадоксе, который дал ленинской партии большинство в Советах и меньшинство в Учредительном собрании, мы говорили в предыдущей главе. Истинная же причина роспуска заключалась в том, что власть собрания была несовместима с властью Советов. Пришлось бы отменить либо собрание, либо Октябрьскую революцию. Троцкий всем сердцем был за роспуск и неоднократно отстаивал свою позицию в речах и сочинениях, безоговорочно беря на себя моральную ответственность. С 1905—1906 годов он выступал за диктатуру пролетариата в форме советской власти, и, когда ему пришлось выбирать между диктатурой и парламентаризмом, он не колебался.

Однако на сам факт роспуска не повлиял никоим образом. Разгон собрания произошел 6 января, до возвращения Троцкого в Петроград. Когда 7-го числа он прибыл в столицу, они с Лениным пережили несколько тревожных минут, ибо сторонники собрания, видимо, готовились организовать народное возмущение. Но обошлось без возмущения и без последствий, — лишь гораздо позже, во время Гражданской войны, на Волге возникло движение за Учредительное собрание286.

8 января, через два дня после роспуска собрания, ЦК полностью погрузился в дебаты о войне и мире. Чтобы прозондировать настроение партии, решено было проводить их в присутствии большевистских делегатов, прибывших на III съезд Советов из губерний. Троцкий отчитался о брест-литовской миссии и представил свою формулу: «ни мира, ни войны». Ленин убеждал принять условия немцев. Бухарин выступал за «революционную войну» против Гогенцоллернов и Габсбургов. Голосование принесло поразительный успех сторонникам революционной войны — левым коммунистам, как их называли. Предложение Ленина о немедленном заключении мира поддержали только пятнадцать человек. Резолюция Троцкого получила шестнадцать голосов. Тридцать два голоса были поданы за бухаринский призыв к войне. Однако, поскольку в голосовании принимали участие посторонние, оно не имело обязательного характера для ЦК.

Вскоре вся большевистская партия разделилась на тех, кто выступал за мир, и тех, кто поддерживал войну. За последними стояло значительное, но неоднородное большинство, при мощной поддержке левых эсеров, которые все как один были против мира. Но фракция сторонников войны не была уверена в своей правоте. Она скорее оппонировала миру, чем защищала возобновление военных действий.

И января, на следующем заседании ЦК, военная фракция яростно обрушилась на Ленина. Дзержинский упрекал его в том, что он трусливо отказывается от программы революции, как Зиновьев и Каменев отказались от нее в октябре. Согласиться на диктат кайзера, утверждал Бухарин, значит воткнуть нож и спину немецкого и австрийского пролетариата — в Вене как раз шла всеобщая забастовка против войны. По мнению Урицкого, Ленин подходил к проблеме с узко русской, а не международной точки зрения, эту же ошибку он совершил и в прошлом. От имени петроградской парторганизации Косиор отверг позицию Ленина. Самыми решительными защитниками мира были Зиновьев, Сталин и Сокольников. Как в октябре, так и сейчас Зиновьев не видел оснований дожидаться революции на Западе. Он утверждал, что в Бресте Троцкий теряет время, и предупреждал ЦК, что позднее Германия будет диктовать еще более тягостные условия. Более осторожно Сталин выразил то же мнение. Сокольников, доказывая, что нужно думать только о спасении