Читать книгу - "Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне"

и запрещали размышлять о завтрашнем дне. Светское легкомыслие восторжествовало над сильными благочестивыми чувствами. Бюффон отмечал, что «большинство людей умирает, не зная о том, что смерть не так страшна, как мы ее себе представляем. Это призрак, пугающий нас в отдалении и исчезающий, когда мы к нему приближаемся». Люди совершенно не думали о гостье с косой, которая являлась им, заставая врасплох. Робер Фавр цитировал письмо мадемуазель де Леспинас, стоящей на пороге смерти. В нем она утешала своего возлюбленного, месье де Гибера:

«Я хорошо знаю вас, мой друг; агония моя причинит вам боль, а смерть моя принесет облегчение. Переменчивость ваших мыслей подсказывает, что вы всегда будете защищены от большого горя».

Никола Пуссен. «Пейзаж с руинами», 1634 год. Музей Прадо, Мадрид

Смерть тревожила человека, и лучше отгонять мысли о ней. Христианке мадам де Ламбер пришлось «признать, к стыду для скорби человеческой, что она не вечна», а мадам Мари Дюдеффан писала мадам де Шуазёль, что совершенно не хочет об этом думать:

«Если бы мы могли исчезнуть в дыму, такой вид смерти пришелся бы мне по душе. Я не люблю погребение. Ах, фи, фи! Поговорим о чем-нибудь другом».

Кроме того, благородному кавалеру ради соблюдения этикета следовало в приличном обществе избегать разговоров о болезни и смерти. В парижском высшем обществе конца XVIII века траур мог даже превратиться в приятный повод покрасоваться. Писатель Луи-Себастьян Мерсье, наделенный потрясающей наблюдательностью, автор 12-томного труда «Картины Парижа» (1781–1783), с сожалением и юмором отмечал, что в предыдущем столетии женщины никогда не выходили на прогулку из-за траура, а ныне же демонстрируют новые наряды, как актрисы на театральной сцене:

«О, как пригодился бы общественный цензор, чтобы помочь хранить уважение при воспоминаниях о мертвых. Их забвение – признак величайшего упадка нравов!»

Конечно, оставалось еще несколько сумасбродов, которые подмешивали чернила в фонтаны в своих парках, окрашивая струи воды в черный, но большинству скорбящих недоставало чувства такта, и он цитировал слова одной маркизы, сказанные для горничной:

«Этот траур длится две недели и ужасно мне наскучил! Но скажите-ка, Розетта, по ком я скорблю?»

Все смешалось: медицинский прогресс, пробуждение научного разума, относительно процветающая экономика, определенный буржуазный материализм – они с помощью непрерывной занятости отгоняли призрак смерти и порождали или укрепляли чувство безопасности. Философский дискурс шел в ногу со временем; религия превратилась в личное чувство, которому каждый предавался исходя из возможностей. Возникли сомнения в существовании вечности: «Каждый явился из небытия; Куда он попадет? Бог знает, дорогая», – веселился в стихах Вольтер, а Клод-Жозеф Дора заявил, что хочет «поразвлечься на берегу до того, как сесть на лодку» («Мои фантазии». Mes Fantaisies, 1770). Вольнодумец даже воспринимал смерть как приправу к жизни, стимулятор, усиливающий удовольствие! Экзистенциальная пустота оправдывала забывчивое легкомыслие. Непочтительность, безразличие, наспех проведенные похороны – все оттого, что стоящие у гроба быстро находили утешение. В период великого кризиса христианской веры философы и натуралисты скорее стремились доказать, что в природе смерть необходима: «Не стоит скорбеть о своей гибели больше, чем о падении листьев осенью», – писал Луи-Антуан Караччиоли. Только слабый разум мог испугаться смерти. Философ не стал бы отказываться от обсуждения этого краеугольного человеческого испытания и считал, что разум может избавиться от страхов, которые эксплуатирует религия. Внезапная смерть, которая была большим кошмаром для христиан в прошлом веке, на взгляд философа, была завидным концом; он отстаивал право на легкомыслие, потому человек должен наслаждаться благами, которые услаждают его жизнь, до самого конца.

Жизнь при дворе, или Искусство придавать значение пустякам

Кто осыпает насмешками склонность к вещам серьезным, тот серьезно привержен к пустякам[29].

Люк де Клапье де Вовенарг. «Размышления и максимы», 1746 год

Юбер Робер. «Фонтан в Роще Муз в Марли», 1780 год. Версальский дворец

Именно при дворе, вслед за желаниями великих, образовалось царство легкомыслия. Оно лежало в основе социального кодекса касты, которая предоставила простолюдинам прозябать на обочине жизни. Придворные даже возвели его в критерий отличия своих от чужих, превратив в элегантный элемент имиджа, почти стратегию, которая помогала организовать социальные отношения и обозначить уровни светской жизни. Разумеется, простолюдины, которые ценили серьезность и трудолюбие, были оттуда исключены. Если человек не владел элитным навыком легкомыслия, его преследовали убийственные насмешки из-за малейшего отклонения от этикета: плохо завязанной ленты, не к месту сказанного устаревшего слова или буквоедства, неловкого жеста.

Рай для занятий тщетных, которые были упорядочены, управляемы и просчитаны, – жизнь при дворе была «искусством придавать значение пустякам»

«Идеальный придворный», по мнению Бальдассаре Кастильоне («Придворный», 1528) – это дворянин высшей пробы на службе у вельможи. Он образчик хорошего тона, элегантности, sprezzatura – термина, который так сложно перевести, это своего рода небрежность, но за ней скрыты следы приложенных усилий и при этом чувствуется нотка небрежения и непринужденности. Такое поведение схоже с небрежным и легкомысленным. Именно при дворе учились правильным манерам и речи. «Порядочный человек обязательно должен отведать придворной жизни»[30], – писал Жан де Лабрюйер («Характеры», 1688). Жизнь при дворе была игрой, но играли в нее «всерьез». Правление Людовика XIV даже превратило ее в обязанность: соблюдение этикета и галантные манеры возвели в ранг добродетели. Она была второстепенной, или внешней, и, конечно, не основанной на морали. Но проявлений ее требовали ежедневно, и она была почти узаконена, потому что в корне лежало стремление угодить или понравиться. Такова была добродетель легкомыслия, стирающая любые различия между добром и злом, а сила ее затмевала человеческие достоинства.

Наука о пустяках

Как отмечали моралисты, праздность – мать легкомыслия. Знать покинула свои замки и перебралась в Версальский дворец, где находилось все, что король мог предложить аристократам для удовлетворения их амбиций и тщеславия: прибыль, пенсии, должности, привилегии, почести, развлечения. Людовик XIV держал двор под контролем и распределял блага в зависимости от степени покорности аристократов; король понял, что привычка к роскошной жизни и придворные ритуалы, необходимые для получения богатства и удовольствий, а также разжигание соперничества между дворянами должны помешать повторению восстаний Фронды, которые так пугали его в юности.

Около десяти тысяч человек (высшая знать, офицеры, церковники, военные, слуги) жили в Версале, многие из них занимали высокооплачиваемые должности: бесполезные или унизительные для большинства, декоративные посты, работа на которых часто занимала всего час в день. В списках королевского двора или двора аристократов числились бездельники всех мастей, фигуранты всех рангов, были учтены даже самые