Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

дни рыбы; не накладывать цепей, – но велел не допускать к ним никого, не дозволять ни с кем переписываться, следить за их каждым словом. Слуги Борисовы показывали свое усердие к царю больше, чем царь требовал. Василий Никитич скоро умер в Пелыме от дурного содержания и худого обращения. Михайла Никитича отослали с приставом Романом Тушиным, заточили за 30 верст от Чертыни в Наборгской волости и держали в земляной тюрьме. О нем сохранилось предание, что он был силач: и теперь хранятся в Наборгской церкви его цепи: плечные в 12, ножные в 19, а замок на них в 10 фунтов. Приставы и сторожа истязали его, но не по приказанию Бориса.

Всех их разлучили с семьями. Более всех братьев отличался Федор Никитич, от природы умный, острый, любезный и приветливый с русскими и чужеземцами, любознательный и начитанный, знакомый даже немного с латынью; никто лучше его не умел ездить верхом; не было в Москве красивее мужчины, так что красота его вошла в пословицу, и если портной, сделавши платье и примерив его, хотел похвалить, то говорил своему заказчику: «Теперь ты совершенно Федор Никитич».

Говорят, что еще при царе Федоре Ивановиче принудили его жениться на бедной девушке, жившей у сестры его, княгини Черкасской, вероятно, с целью унизить его. Но он нашел добрую жену в этой незнатной девице, урожденной Шестовой. Этого-то щеголя московского постригли насильно в Сийском монастыре под именем Филарета и приставили к нему строгий надзор; жену его Ксению Ивановну разлучили с малолетними детьми, постригли под именем Марфы и сослали в Егореевский погост Толвуйской волости в Заонежье; малолетних детей ее, мальчика Михаила и девочку, сослали на Белоозеро с теткою их, сестрою Романовых, девицею Анастасиею. Туда же сослали мужа другой сестры Романовых, князя Бориса Канбулатовича Черкасского, с женою и детьми. Постригли и мать Ксении Ивановны, Марью Шестову. Сослали по делу Романовых многих других свойственников и друзей их, в том числе князя Ивана Васильевича Сицкого, бывшего воеводою в Астрахани; его привезли из Астрахани в оковах, разлучили с женою и сослали в Кожеозерский монастырь, а жену в Сумскую пустынь; сослали также князей Репниных, Карповых и Шестуновых. Вскоре участь их несколько была облегчена: так, Ивана Никитича перевели в Нижний Новгород. Федор Никитич до конца Борисова страдал в Сийском монастыре, и пристав Воейков должен был доносить о речах, о всяком шаге его Борису.

Но Филарет был слишком для того умен и осторожен, чтоб Воейков мог услышать от него что-нибудь важное. Только и мог Воейков донести, что старец Филарет говорил: «Бояре мне великие недруги, искали голов наших, научали говорить на нас людей наших, я сам видел то не однажды. У них теперь нет ни одного разумного: не сделает с ними царь никакого дела; только и есть умный человек, что Богдан Бельской, – тот досуж и к посольским, и ко всяким делам…» Перед приставом Филарет вспомнил о семье, показывал вид, что не знает ничего о ней и говорил: «Милые мои дети! Маленьки бедные остаются! Кто их будет кормить и поить? А жена моя наудачу уже жива ли? Где она? Чаю, где-нибудь туда ее замчали, что и слух не зайдет. Мне уже что надобно! То мне и лихо, что жена и дети: как помянешь их, так словно кто рогатиною в сердце кольнет! Много они мне мешают. Дай Господи услышать, чтоб их раньше Бог прибрал, – я бы тому обрадовался; чаю, и жена сама тому рада, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы уже не мешали: я бы стал промышлять один своею душою». А между тем, несмотря на всю строгость, Филарет знал, где его жена и дети; находились добрые люди, которые облегчали участь страдальцев. В Толвуйской волости был поп Ермолай и некоторые крестьяне, которые осведомлялись о положении Филарета и сообщали о нем известия жене его и от ней переносили вести ему. Они как будто предчувствовали, что эта погибшая, по-видимому, фамилия будет в состоянии вознаградить за это сочувствие к ее несчастию всех их потомков.

И другие фамилии испили подобную чашу. Так, семейство Пушкиных по доносу своих холопов было разослано в Сибирь; их поместья и вотчины описаны, имущество распродано, а доносчики получили награды. Дьяку Щелкалову не прошло даром, что он читал народу о присяге Боярской думе: и его сослали в 1602 году[22].

Подозрительный до крайности, Борис каждую минуту боялся за свой венец, за свое существование, за свой род и был несчастнейшим в мире человеком. Желанный Димитрий не отыскивался; но Борисовы агенты проведали и донесли царю, что тайные враги спроваживают этого Димитрия за рубеж, в Польшу. Донесли также Борису, что уже и в Польше поговаривают, будто жив законный наследник прежних государей Московского государства. Борис, по-прежнему не упоминая имени Димитрия, приказал устроить на западной границе караулы, не пропускать никого через границу, хотя бы с проезжею памятью, но всех велел задерживать и доносить ему о них. Так прошло несколько месяцев. «Трудно было ездить из города в город», – говорит Маржерет. Все знали, что ищут каких-то важных государственных преступников, но никому не объявляли, кого именно ищут. Народ испытал много тесноты, оскорблений; много было схвачено и перемучено невинных людей, а того, кого Борису было нужно, не нашли. Награды за доносы привлекали к этим занятиям. По московским улицам, говорит современник[23], то и дело сновали мерзавцы да подслушивали, что в народе говорится, и чуть только кто заведет речь о царе, о государственных делах, сейчас говорунов хватают и – в пытку. Не проходило пира, чтоб на нем не было соглядатаев; где только люди соберутся, там и доносчики явятся. «И сталась, – говорит русский летописец[24], – у Бориса в царстве великая смута: доносили и попы, и дьяконы, и чернецы, и черницы, и проскурницы, жены на мужьев, дети на отцов, отцы на детей доносили». Бояре и боярыни доносили одни на других – первые царю, вторые царице; так, князь Димитрий Михайлович Пожарский (впоследствии, в 1612 году, бывший предводитель ополчения против поляков) при Борисе был доносчиком на князя Бориса Лыкова, а мать его, княгиня Марья, доносила царице на мать Лыкова и на жену Василия Федоровича Скопина-Шуйского (мать знаменитого в Смутное время Михаила Васильевича), будто эти женщины неуважительно отозвались о царевне Ксении, Борисовой дочери. Опала постигла их.

Обвиняемых в недоброжелательстве к государю и в злоумышлениях обыкновенно подвергали пыткам и, если они под пыткою оказывались сколько-нибудь виновными, заключали в темницы или рассылали по отдаленным землям.