Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

вопросы различий полов и потенциала равенства женщин. В отличие от религиозных радикалов XVII века, философы основывали свое мышление не на особых отношениях человека с Богом, а на роли образования и окружающей среды в формировании потенциала, заложенного в каждом человеке (мужчине). Рассуждая логически, многие философы пришли от представления о том, что образование может играть решающую роль в формировании человеческой личности, к вопросу о половых различиях и «женском характере»[109].

Хотя в значительной мере идеи философов были новыми, их выводы в целом оставались консервативными. Дидро, например, критиковал многие институты и обычаи, сдерживавшие женщин, но при этом считал, что женщины отличаются врожденной склонностью к истерии, не способны к длительной умственной концентрации и в конечном итоге не могут достичь гениальности. Поль Гольбах утверждал, что женщины не имеют способностей к рационализму, справедливой оценке и абстрактному мышлению. Большинство философов подчеркивали исключительно домашнюю роль женщины и отрицали конечную возможность равенства[110].

Как и пуритане, философы отстаивали идеал брака для среднего класса, основанный на моногамии, взаимной привязанности и товариществе. Однако, в отличие от пуритан, они делали меньший акцент на подчинении женщины мужчине, хотя их взгляды на брак все еще в значительной степени формировались под влиянием мужских потребностей. Идеальная жена Руссо основывалась на его «рациональной» оценке требований идеального мужчины, а реформы брачного законодательства и сексуальных нравов Гельвеция разрабатывались с учетом мужских интересов[111]. Однако их критика брака носила светский характер. Как и новые плебейские обычаи, возникшие среди рабочих кустарного производства, они тоже бросали вызов «патриархату, установленному Богом»[112].

Наиболее радикально настроенные философы ставили под сомнение «естественное» превосходство мужчин и выступали за расширение образовательных возможностей для женщин. Вольтер и Дидро оспаривали юридическое неравенство женщин, а Монтескье утверждал, что «женский характер» – не врожденное свойство, а результат плохого образования и ограниченных возможностей. Поднимая идею человеческого потенциала, эти мыслители открыли путь к новым концепциям гражданства и политических прав. Некоторые выступали за гражданское равенство для всех, мужчин и женщин, хотя ни один из них не покусился всерьез на институты брака и семьи или разделение труда по признаку пола[113]. Философы в основном были озабочены тем, что атмосфера легкомыслия и упадочничества могут развращают женщин, уводя от таких характерных для них «добродетелей», как простота, бережливость и домашний уют. Однако их критика, по самой своей природе, рассматривала лишь «недостатки» представительниц аристократии – единственной группы, которая могла позволить себе роскошь подобного развращения[114].

Хотя многие историки сходятся во мнении, что «век света» оставил женщин в темноте, на самом деле идеи философов более или менее соответствовали отношению женщин к преобладающему способу производства[115]. Философы были не способны глубоко задуматься о роли женщин, потому что в балансе производства и воспроизводства не произошло масштабных экономических нарушений. Несмотря на изменения, вызванные ростом домашней промышленности на протяжении XVIII века, домашнее хозяйство по-прежнему оставалось основной производственной единицей и подавляющее большинство женщин в сельской местности и городах были прочно интегрированы в семейную экономику. В результате проникновения рынка в сельскую местность женщины занялись различными ремеслами, но эти работы по-прежнему выполнялись дома, в сочетании с традиционными заботами по ведению хозяйства, воспитанию детей, уборке, прядению и починке. На заре Французской революции 85 % населения составляли крестьяне, и даже в городах мало кто из женщин работал в отрыве от мужа или семьи; женская работа оставалась продолжением работы в семье[116]. Таким образом, идеи философов отражали мир, в котором капитализм и наемный труд еще не разрушили разделение труда в семье, вовлекая большое количество женщин в оплачиваемый труд вне дома. Противоречие между производством и воспроизводством принадлежало будущему, поэтому неудивительно, что философы не стремились к его разрешению.

Ограниченные проявления феминизма во время Французской революции показали, что требования женской эмансипации не могли иметь успеха до тех пор, пока домашнее хозяйство сохраняло главную роль в производстве. У женщин просто не было экономических возможностей за пределами семьи, ведь одинокая женщина не могла выжить только на свою зарплату[117]. Хотя Кондорсе и другие памфлетисты призывали к равным правам для женщин, во время Французской революции женщины не пытались организоваться как отдельный электорат, чтобы продвигать самосознательную феминистскую программу. Было несколько смелых голосов – несколько женских газет требовали расширения гражданских прав женщин и ограниченного участия для них в политическом процессе, а Олимп де Гуж написала свою знаменитую «Декларацию прав женщины и гражданина» – но, несмотря на потенциальные возможности продвижения, эти феминистские голоса представляли собой «долю меньшинства». В «Книгах жалоб»[118] 1789 года содержалось несколько жалоб, связанных именно с положением женщин, но такие встречались редко, никогда не выносились на прения и даже всерьез не обсуждались[119].

Женщины во время Французской революции действовали в основном от имени своего класса, а не пола. Они выступали, бунтовали, создавали женские клубы и вступали в армию, но не как феминистки с четкой программой защиты прав женщин. Политическое брожение открыло новые возможности для участия женщин, и в течение короткого периода весной 1792 года женщины активно пропагандировали концепцию женского гражданства, основанную на их праве носить оружие[120]. Женщины из рабочих классов оказали огромную поддержку революции, но их активность, как и их работа, все еще была сильно обусловлена их ролью в семье. Городские женщины долгое время были ответственны за дополнения к доходам своих мужей, и их участие в хлебных бунтах напрямую вытекало из их роли добытчиков и кормильцев для семей. По словам Олвен Хафтон, «хлебный бунт был отстаиванием родной земли»[121].

Речи о естественных правах и республиканстве привели к пересмотру политических и образовательных ограничений, налагаемых на женщин, но доминирующие голоса революционной эпохи – как мужские, так и женские – по-прежнему считали республиканское материнство основной услугой, которую женщина могла оказать революции. Мэри Уоллстонкрафт в своей книге «Обоснование прав женщины», которую многие считают началом современной феминистской мысли, выступала за расширение возможностей для женщин с тем, чтобы они могли стать лучшими женами и матерями. При этом Уоллстонкрафт по-прежнему придерживалась четко разграниченных ролей для представителей разных полов и строгого разделения труда. В целом даже самые радикально настроенные феминистские писательницы того периода не смогли «представить себе убедительный образ освобожденной женщины»[122]. Идея республиканского материнства открывала новые возможности для образования, но она мало способствовала освобождению женщин от тесных домашних уз. И консерваторы, и республиканцы делали упор на домашнем хозяйстве, и женщины мало продвигались в более широкую общественную и политическую сферу