Читать книгу - "Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья"

пунша, стала известна лишь спустя много лет после его смерти. В случае Диккенса ложь приняла худшую форму из всех возможных – она привела к разрушению жизней других людей.

У Диккенса был актерский талант; фактически это было его первым призванием, но простуда помешала ему прийти на прослушивание, а вскоре он начал преуспевать в писательстве. Кто знает, что было бы, если бы не та простуда. Однако Диккенс никогда не забывал о любви к театру и, будучи уже самым популярным писателем Англии, познакомился на любительском спектакле с юной актрисой по имени Нелли Тернан. Нелли было восемнадцать лет, ему – сорок четыре, но это не помешало ему безумно влюбиться в нее. Существовала только одна проблема: Диккенс был женат.

Его жена Кэтрин родила ему десять детей и посвятила свою молодость семье, но Диккенс без малейших колебаний стал предпринимать попытки отделаться от своей второй половинки, как только счел это целесообразным. Он прибегал к самой гнусной лжи, какую только мог измыслить: обвинял Кэтрин в нелюбви к детям, утверждал, что она психически больна, и добился того, чтобы после расставания все дети, кроме одного, остались с ним, а не с матерью.

Но, даже отделавшись от Кэтрин, Диккенс не мог жениться на Нелли. Он считал развод позором. Британский джентльмен, какого он из себя изображал, не мог пойти на такое. Он решил, что лучше всего будет держать Нелли в каком-нибудь доме неподалеку от Лондона, словно единственную обитательницу моногамного гарема. Сначала Диккенс снял для нее один дом, затем другой. Нелли проводила большую часть времени в одиночестве и постепенно увядала, но что еще ей оставалось делать? Диккенс поставил ее в зависимость от себя и стал ее единственной финансовой и социальной опорой. Писатель угрожал подать в суд на любого, кто хотя бы намекнет, что у него есть любовница, и заставлял семью Кэтрин молчать, предупреждая, что в противном случае перестанет содержать бывшую жену.

Только спустя шесть десятилетий после смерти автора «Оливера Твиста» англичане узнали: Диккенс скрывал свою любовницу целых двенадцать лет. Да, какие-то подозрения были; всех все время обманывать трудно. В июне 1865 г. писатель ехал на поезде вместе с Нелли, когда в Стейплхёрсте локомотив сошел с рельсов и потянул за собой часть вагонов. Видели, как знаменитый писатель помогает пострадавшим, дает им попить бренди из бутылки, но опознать его спутницу никто, похоже, не смог. В полицейских отчетах говорилось о женщине, которая отказалась назвать свое имя, чтобы не пугать родственников. Диккенс втянул Нелли в свой мир лжи и фальши.

Возможно, Диккенсу и удалось создать своего персонажа с пуншем и рождественским пудингом в руках, но он сделал это ценой предательства мальчика, который в неандертальской долине кричал «волк». Диккенс оказался волком, притворявшимся мальчиком, который кричал «волк».

Второй визит к отцу

Через сто пятьдесят шесть лет после случившейся в Стейплхёрсте аварии поезда, среди пассажиров которого был Диккенс, я на поезде же ехал в Ла-Корунью, чтобы в очередной раз посетить больницу. Я так и не научился водить машину и в этом похож на своего отца, который сдал на права, но после экзамена ни разу не сел за руль. В тот день жена не смогла отвезти меня в больницу, поэтому я сел на поезд из Сантьяго[31], а затем мне предстояло пройти три километра пешком.

Я шел по улицам родного города, по которым никогда раньше не ходил. Шел и вспоминал, как однажды пришел к отцу на корабль. Мне было двенадцать лет, и он попросил меня подежурить с ним в машинном отделении. Признаюсь, это было довольно скучно – следить за тем, чтобы на панели с измерительными устройствами и кнопками, напоминающими о старых игровых автоматах, ничего не срабатывало. Но в тот день все красные кнопки загорелись одновременно и от пронзительного сигнала тревоги машинное отделение завибрировало. Отец начал ругаться, пытаясь привести в порядок то, что вышло из строя. На лбу и верхней губе его выступил пот. И тут в машинное отделение, умирая со смеху, вошел кто-то из его товарищей. Это он специально отключил одно из устройств. «Я заметил, что отец взял тебя с собой, – сказал он, – и хотел, чтобы ты увидел, как он охренеет и начнет ругаться». «Что ж, спасибо тебе, придурок», – должно быть, подумал я.

Когда я работал в спортивной газете, коллеги в редакции устраивали похожие злые розыгрыши, чтобы услышать, как я ругаюсь. «Ты такой же, как твой отец», – говорила мне жена, и я злился на нее.

Я шел и думал об этом, когда понял, что уже несколько минут хожу по одним и тем же улицам. Я заблудился посреди родного города и начал задаваться вопросом, не сделал ли это сознательно. У меня короткие ноги, но в тот день, делая шаг за шагом, я, казалось, не трогался с места. Я боялся – это правда, я хотел увидеть отца, но был в ужасе. Во время первого визита мы с ним не говорили ни о нашей отчужденности, ни о смерти – только об историях. Это все потому, что то был миг воссоединения, думал я, а на этот раз мы, без сомнения, затронем более глубокие темы.

Зайдя в палату, я увидел, что отцу явно хуже, чем в прошлый раз. Я думал, что привыкну к тому, что его сморщенная кожа напоминает персик с истекшим сроком годности, но к такому не привыкнешь. Я сжал челюсти и сел на очень жесткий стул, придвинув его к самому краю кровати. Я сел так близко, потому что глух на одно ухо и не хотел, чтобы отец напрягал голос. Помню, он рассказывал мне об убийце-каннибале из Советского Союза. Я подумал: какой, на хрен, сейчас смысл в таком разговоре, но не стал перебивать отца. В тот день я пообещал себе не искать скрытых мотивов в его историях, а просто позволить себе увлечься ими. Не зная, куда деть руки, я опустил их на кровать – и почувствовал, как отец приблизил свою руку к моей. Как два человека, которые нравятся друг другу, но не решаются в этом признаться, мы постепенно сближали руки и наконец сцепили их. Я слегка сжал руку отца, а он мою. Из-за коротких ног мне пришлось сидеть на самом краю стула, чтобы держать его руку, но я и не думал отпускать ее. И пока отец рассказывал об убийце-каннибале, металлическое сиденье впивалось мне в ягодицы. «Держись, – сказал я себе, – держись, только не отпускай