Читать книгу - "Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская"

что нейронаука ищет в мозгу лишь то, о чем знает (что естественно, но недальновидно). Я привожу здесь эти примеры возможностей искусственного интеллекта, так как вижу их параллельность с обращением к «археологии» мышления/сознания/интуиции через искусство.

Мы замахнулись на повторение повторений – создать тех, кто будет творить миры параллельно или даже вместо нас. На поверхности это выглядит как ученическая задача: пиши, как Моцарт, Дюрер, Пушкин; играй с немыслимыми скоростями и технически безупречно (этот вектор мы видим и в человеческом искусстве – еще недавно нельзя было представить себе такие запредельные скорости и техники в исполнительстве – инструментальном и пластическом). Конечно, при некотором прогрессе, программы будут это делать «лучше» людей. Если, конечно, свести искусство к технике и убрать личность, душу, ум, интерпретации, состояние, т. е. человеческое, слишком человеческое…

Ко-эволюция языка, мышления и мозга

Основная работа мозга – семиозис, и он имеет долгую биологическую историю[271]. Дискуссии о соотношении социального и биологического в человеке ведутся давно, и, надо сказать, с небольшим прогрессом, потому что фактически нет взвешенной позиции[272]. Умберто Эко в книге «Кант и утконос» обсуждает истоки семиозиса и задает острейшие вопросы[273]: Почему мы пользуемся знаками? Насколько надежны и стабильны связи между ними и тем, что они обозначают? Что вообще заставляет нас высказываться (What makes us talk?) – фило- и онтогенетически? Нельзя не вспомнить глубокую мысль Пирса о том, что в основе такого соотнесения лежит внимание к объекту, причем не ко всем его чертам, а только к релевантным для данной ситуации или конвенции[274]. Интересным образом это сходно с когнитивной ролью фотографии[275]. Это, конечно, ведет к еще более общей проблеме происхождения языка и даже необходимости дефиниций – пониманию того, что мы имеем в виду, когда говорим «язык» – со всем веером вариантов от структурных до функциональных[276]. Поразительным образом сходятся взгляды биолога и поэта: Т. Дикон говорит о ко-эволюции языка и мозга, при этом настаивает на том, что «язык оккупировал мозг»[277]. Иосиф Бродский в своей Нобелевской лекции формулирует это не менее жестко: «Поэт – есть средство существования языка… тот, кем язык жив…Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее»; и далее: «Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку… стихосложение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения»[278] и наконец: «… при помощи языка анатомизируешь свой опыт».

Идея повторения миров не нова. Человек – это его мозг, и он вовсе не только обрабатывает информацию, поступающую в него через органы чувств: он и творит миры, никогда прежде не бывшие, мозг – и не только человеческий в ограниченных объемах – семиотическое устройство, порождающее знаковые системы, и это серьезное препятствие к тому, чтобы переносить сведения о мозге и поведении животных на человека[279]. Смыслы важнее алгоритмов, и из-за сложности их продукции и расшифровки требуют огромных энергетических затрат: при овладении языком маленький ребенок усваивает гигантские объемы информации в день (в основном это лексическая семантика), и ясно, что для развития языка смыслы важнее синтаксических структур, позволяющих язык строить и, конечно, являющих специфичными для человека[280]. Разыскания в области происхождения языка и его эволюции прямо связаны с базисными взглядами исследователей, сводимыми к оппозиции структуры и функций и поиском особых зон в мозгу человека, отличных от близких биологических видов[281], именно человеческих генетических механизмов и их предпосылок[282]. Мы знаем, что в нашем мозгу есть связи, соединяющие передние и латеральные височные отделы с фронтальными отделами лобных долей, образующие так называемый uncinate fasciculus – крючковидный пучок, характерный только для мозга человека, хотя и имеющий эволюционные предпосылки[283]. Речь идет о вентральном языковом потоке, обеспечивающем обработку семантических аспектов языка. Данные нейронауки показывают, какие характеристики коннектома обеспечивают функционирование сложнейшей структуры ментального лексикона, позволяют удерживать разные слои памяти, отличать реальность от галлюцинаций, и т. д.

Да, человек своим мозгом порождает смыслы, но результат не может быть достигнут одним индивидом: смысл всегда на пересечении творца и реципиента, это всегда диалог, и успех зависит от такого взаимодействия, способности понять собеседника, что возможно только при сопоставимой культурной и интеллектуальной базе[284]. Сознание не может развиваться «в темноте» не только в смысле концепций Чалмерса и Нагеля, но и в контексте Мамардашвили и Пятигорского, говоривших о жутком труде мысли, происходящем на пределе человечески возможного, напряжения всех сил, в контексте культуры социума[285] С. П. Капица подчеркивал, что «человечество является нелинейной, сильно взаимодействующей системой, охваченной культурным, интеллектуальным взаимодействием»[286]. Лотман неоднократно писал о полисемантичности текста, о самовозрастающием логосе, ибо текст знает больше автора[287]. Смыслы рождаются в диалоге, от диалога культур до диалога разных типов мышления внутри самого мозга[288]. Нестабильность смыслов в зависимости от меняющегося контекста, от отношения означаемого и означающего, имеющее социальное и личностное значение[289], – очень острая тема в нашем обсуждении, особенно с оглядкой на искусственные интеллектуальные программы. Для понимания сложности смысла нужно иметь подготовку. Эту динамику смены приоритетов, а значит и интерпретации текста можно зафиксировать в научном эксперименте, регистрируя процесс «считывания текста» с разными когнитивными акцентами с помощью методики eye-tracking[290].

Археология или анатомия?

Естественные науки ищут ответы на главные вопросы о человеке «микроскопами и телескопами», но так нельзя найти смыслы, а именно они нам и нужны. Смыслы важнее структур. Археология цивилизации важнее измерений объектов, в том числе и в самом мозгу. Тем более что стабильных объектов там нет вообще, а есть многомерные облака, одновременно вложенные друг в друга и сами в себя, согласно неведомой нам пока мозговой математике. Человеческий мозг – вершина эволюции – достиг невероятных высот эволюции функций, разработав языки математики, музыки, пластики, поэзии… и бесполезно их анатомизировать[291]. Искусство показывает нам, каков наш мир. Мир людей. Но это не копии, а «ощупывание» мира, ментальные и эмоциональные усилия по его постижению. Как почувствовал Иосиф Бродский, простую мысль, увы, пугает вид извилин… и далее – там в воздухе висят обрывки старых арий…

Поразительно, что вне контекста собственно культурного дискурса явно недооценено поразительное опережение когнитивных, говоря современным языком, открытий, сделанных совсем ненаучными, как принято думать, методами[292]. Мозг показывает в искусстве то, что он как когнитивный инструмент умеет. Высвечивает лучом, как в живописи барокко, центры интереса, играет в «несуществующие» комбинации, как в сюрреализме, пробует описать мир геометрическими формами, отказывается от форм вообще