Читать книгу - "BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер"

плакатными детками для всемирного движения против ФРВА. Песни с «Пляжей» распевали на благотворительных концертах в Лондоне, а НПО, обещавшая «Спасти детей Восточной Австралии», использовала замедленную балладную версию «Что за время твое сердце» в одном из своих рекламных роликов по сбору средств. Слухи, что второй альбом записан, но затерялся во времени, лишь прибавляли к культурному мифу группы – и «В конце все алё, а если не алё, то это не конец» стал художественным артефактом разгоряченных спекуляций по всему миру.

Ничего этого Джулиан не знал. А если б и знал, ему было б до лампочки. К нынешнему времени он уже полжизни провел, валяясь голым на соляных дюнах, заширенный Б, отправляя ум свой ко дну океана, чтоб там наблюдать за маршрутами миграций тропических лангустов.

– Люди забывают скверное поведение, – говорит Ориана, вертя в руках пластинку, и черный диск безмолвно шуршит у нее под кончиками пальцев. – Забывают бардак в прессе и катастрофический пиар. А вот музыку люди помнят. Они помнят, каково им когда-то от нее было.

– Ты мне когда-то сказала, что ностальгия – консервативная уловка, – ворчит Джулиан. – Никчемная аффектация.

Ориана безмятежно пожимает плечами.

– Огонь огнем, враг моего врага, этсетера, этсетера…

– Этсетера, – соглашается он.

– Я приехала отдать тебе твой авторский экземпляр, положенный по контракту. И твою долю.

Ориана вынимает из кармана чек и кладет на туалетный столик. Джулиану уже нужны очки, но к окулисту он не ходил, потому и не может прочесть, что написано на чеке, – он лишь различает кружочки множества нолей.

На пластинку он машет рукой со словами:

– Мне все равно не на что ее тут ставить. – Проигрыватель и всю аудиотехнику он обменял, должно быть, еще четверть века назад.

– Тебе не нужно ее ставить, – отвечает Ориана. – Помнишь первые строчки первого трека?

Джулиан помнит:

– По холодной капле правды в оба глаза

Голову запрокинь и не удивляйся сразу

Ориана еще разок крутит пластинку в руках, затем швыряет ее, как фрисби, прямо в ванну. Джулиан бесцельно спотыкается спиной вперед – как будто у него была хоть какая-то возможность ее перехватить, – а потом замирает и смотрит в воду.

Бывало, он красил шелк вместе с бабушкой. Из кранов в прачечной они наливали воды в большие емкости – лотки от мороженого, ведра из-под краски, все, что могли найти, – а потом пипетками капали туда краской. Джулиан, бывало, глаз не мог отвести от того, как от одной маленькой капли чернила распускаются змеистым цветком краски, на ощупь пробираясь сквозь толщу воды. Он добавлял тогда все возможные оттенки – лишь бы посмотреть, как они смешиваются: в чашке ладони озеро пористой, вихрящейся радуги. Глядя сейчас в ванну, он видит нечто очень похожее: винил растворяется, как мятная пастилка, застрявшая под языком, его изогнутая масса распускается в воде и преобразуется в чулки взболтанной краски, маслянистой и яркой.

– Аш вечно талдычил про торговые обязательства ФРВА, – говорит Ориана, – про выгодные маленькие жизненные артерии, которые страна просто не могла обрезать, какой бы автономной она ни пыталась стать. До сего дня одна из таких артерий – поливинилхлорид. Каждый год ФРВА в своих трудовых лагерях Новой Виктории производит более двухсот тысяч тонн ПВХ. Больше половины его экспортируется ЗРА. И вот полгода назад мы внедрились в цепь поставки.

Джулиан упивается зрелищем исчезающего винила и сияющей психоделической воды в ванне. А потом начинает смеяться. Смех перерастает в кашель. Ему требовалось лекарство от легких, но врача он не навещал.

– Отчасти таков был замысел Аша, – говорит Ориана.

– Хочешь сказать, что ты обдурила его, чтоб он стал думать, будто это его мысль.

– Нет, мы это вместе вообразили. Те первые строки мы сочинили с ним вместе. Наяву. Трезвые. Совершенно ясноглазые. Один из наших мысленных экспериментов. Мы никогда не верили, что это на самом деле возможно когда-нибудь сделать.

Джулиан вжимает костяшки пальцев в бортик ванны. В ней теперь – промышленное количество Б. Он способен представить себе Орианину армию фанатично преданных химиков на дальнем севере Куксленда – добавляют последние штрихи к рецепту зелья. Оно измельчается в порошок и пластифицируется, чтобы его можно было потом растворить и восстановить. Жидкость в твердое тело, а потом обратно в жидкость. Он не в силах вообразить, какой теперь может оказаться его уличная цена, насколько далеко распространится, сколько индивидуальных доз этот побочный продукт отдельно взятой виниловой пластинки способен обеспечить.

– Мы всегда знали, что Б станет основой нашей борьбы, – говорит Ориана. – Важнейшее научное открытие современной эпохи – и произошло оно прямо вот здесь, в нашей ебанувшейся, отъединенной от всего мира маленькой части света. И прямо тогда, в то время, когда требовалось нам сильнее всего. Это не могло оказаться просто совпадением.

Уши у Джулиана навостряются.

– Утверждаешь, что это должно было случиться?

– Нет. Судьба – штука ленивая. Миг угадан хорошо, само собой, – но это мы сделали так, чтобы оно что-то значило.

Пластинки больше нет. Ванна пузырится маслянистым глянцевым галлюциногеном – он и среда, и сообщение[71].

Джулиан произносит:

– Да кто вообще в наши дни покупает винил?

– О, многие. Ностальгия продается по-прежнему. Это «люксовое издание». И у меня такое чувство, что, как только пойдет слушок, это «люксовое издание» себе захотят все.

– Сколько экземпляров, ты сказала, вы продали?

– По всему миру – пока что миллион. Первая партия ушла из Перта на прошлой неделе.

– Что ж, поздравляю, – ворчит Джулиан, стараясь призвать на помощь весь сарказм, что в нем еще сохранился. – Ты теперь международный авторитет. Очень впечатляет. Но знаешь, это ж ненадолго. Люди вычислят, чем вы занимаетесь.

– Со временем – конечно. Но к тому мигу это уже не будет иметь значения. Тогда у всего мира окажется доступ к тому, что́ мы изобрели, и то, что столько лет еле текло ручейком, превратится в половодье и все затопит. – Ориана упоенно помавает одной рукой. – Знаешь, мы с тобой ко всему этому неправильно подходили – накапливали эту силу, создавали дефицит, а она должна была быть для всех. Это великая демократизация времени! Чарли Тотал всегда говорил: нельзя построить лучшего будущего, пока не сумеешь его вообразить. А еще лучше – пока не сумеешь его действительно увидеть. И вот поэтому мы показываем людям будущее в массовом масштабе, с громадным размером образца. Требуется лишь один человек, который применит это лучше, чем ты. Один из миллиона, Жюль. В кои-то веки мне такой расклад нравится.

С громадным усилием Джулиан поворачивается присесть на краешек ванны лицом к Ориане.