Читать книгу - "Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард"

террасами и пандусами, чья безжалостная стереометрия кое-где была сглажена кустарником и деревцами.

Убавив ритм дыхания, Фолкнер выключил сознание: щелк – и нет ничего, кроме внутренней тьмы. Потом снова включил: щелк – да здравствует мир. Осознание смысла и предназначения стоящих впереди домов на короткий миг всецело покинуло его голову.

Теперь его взору предстал пейзаж, вышедший из-под кисти кубиста: нагромождение белых форм на голубом фоне, кое-где умышленно испорченное зелеными кляксами. Чем же эти формы на самом деле являются, какой цели служат? Мысль ленивой сороконожкой вползла в мозг… и там бесповоротно застряла, уткнулась в тупик в конце извилины: мгновения назад странные фигуры были частью привычного мира, но теперь, как он ни менял в уме их положение в пространстве, сколько ни прикидывал-перетасовывал, осмысленнее они не становились.

Этот талант к обнулению смысла Фолкнер открыл в себе совсем недавно, около трех недель назад, в одно милое воскресное утро. Таращась в экран телевизора, он неожиданно осознал, что свыкся с его физической формой настолько, что даже не может вот так с ходу понять истинное назначение этого ящика с бегающими туда-сюда картинками. Пришлось напрячься, чтобы странная муть отступила и телевизор снова стал телевизором, простым и понятным. Любопытства ради Фолкнер опробовал новообретенную способность на других предметах – и вскоре уяснил, что удачнее всего получается проворачивать трюк на стиральных машинах, автомобилях и прочих товарах общественного потребления: с ними, по крайней мере, было связано наибольшее число разнообразных ассоциаций. Но если взять и вытряхнуть их из обертки рекламы и ценовой политики, реальность этих объектов казалась столь спорной, что никакого труда не стоило окончательно развоплотить их одной лишь силой мысли. Похожий эффект на Фолкнера оказал некогда принятый мескалин – под ним мятая наволочка на подушке виделась ни много ни мало поверхностью Луны.

Далее Фолкнер перешел к робким опытам со своими внутренними «рубильниками», и пусть прогресс скоростью не отличался, постепенно он учился «стирать» больше объектов, целые системы объектов; сначала – всю меблировку гостиной, потом – кухонные приборы, потом – собственное авто… С последним вышло чрезвычайно забавно: разглядывая этого бестолкового хромового монстра, притаившегося в полумраке гаража, Фолкнер чуть голову не сломал, силясь понять, что же перед ним такое и в чем его предназначение. «Блин, да кому в голову могла прийти мысль сделать нечто подобное?» – задавался он вопросом, и из его груди рвался безумный безотчетный смех.

Развивая свой дар, Фолкнер стал все чаще задумываться о том, что он может помочь сбежать из невыносимого плена «Мусорки», из ее стерильно-абсурдного мирка. Этой идеей Фолкнер решил поделиться с Россом Хендриксом, коллегой-преподавателем по Школе экономики и, пожалуй, единственным близким другом. Росс жил тут же, в «Мусорке», через два дома от него.

– Мне кажется, я теперь умею покидать временной поток, – сказал он. – Когда нет ощущения времени, труднее что-то представлять. Чем меньше чувствуешь время, тем меньше ассоциаций у тебя остается, и они никак не цепляются к различным предметам, неподвластным осознанию. Возможно, это как-то связано с контролируемым угнетением фотоассоциативных центров мозга. Бывает, слушаешь, как кто-то говорит что-то на родном понятном языке, а для тебя это все – галиматья инопланетная. Слоги отказываются складываться в слова. Такое, я думаю, каждый хоть раз в жизни да ощущал. Здесь примерно то же самое.

– Наверное, ты прав, – осторожно согласился Хендрикс. – Но увлекаться этим в любом случае не стоит. Выпадать из мира опасно, ведь наши с ним отношения – это нечто большее, чем декартово «мыслю, следовательно, существую». Обесценивая окружающее, ты точно так же обесцениваешь самого себя. Сдается мне, для решения твоей проблемы уместней было бы направить процесс в обратную сторону.

Увы, от Хендрикса, такого понимающего и сочувствующего, толку было ноль. Просто он не мог осознать, каково это – видеть мир в совершенно новом свете, окунаться в пейзаж, отрешенный от всего лишнего, ничем не стесненный и потому блистательный! Что с того, что всякая форма в нем недосчиталась содержания – кому оно, спрашивается, нужно?

…Сухой «треньк!» вывел Фолкнера из забытья. Резко сев, он схватился за будильник, поставленный на одиннадцать. На нем было 10:55, до подачи электрического импульса – целых пять минут. Что же могло издать такой звук? Он был уверен, что ему не приснилось. Хотя в доме и без будильника полно периодически шумящих приборов – тренькнуть мог любой из них.

По листу глазированного стекла, из которого состояла фронтальная стена гостиной, прошла неясная тень. Секундой позже на глазах у Фолкнера в узенький проем между его владениями и участком Пенцилов втиснулся автомобиль. Из салона появилась девушка в синем кардигане – ее каблучки зацокали по щебенке в сторону соседского дома. То была невестка Пенцила лет двадцати с небольшим, приехавшая погостить на пару месяцев. Когда она исчезла внутри, Фолкнер быстро освободил запястье от электродов и встал. Открыв калитку веранды, он засел в саду, оглядываясь через плечо. Луиза – он знал, как зовут эту девушку, хоть и не был знаком с ней лично, – ходила по утрам на занятия по скульптуре. По возвращении домой она, всегда неспешно, принимала душ и лезла на крышу загорать.

Фолкнер слонялся по садику, воровато постреливая глазами в сторону соседского дома. Какое-то время он швырял камешки в пруд. Потом притворялся, что поправляет стойки беседки – и тут обнаружил, что больше не один. Из-за забора на него приветливо таращилась круглая бандитская физиономия Гарви – сына МакФирсонов пятнадцати лет от роду, окруженная торчащими во все стороны рыжими волосами. Ростом Гарви природа не обделила, поэтому подглядывание для него делом затруднительным не было.

– Чего это ты не в школе? – подозрительно осведомился Фолкнер.

– Да мог бы и там быть, – лениво протянул Гарви. – Вот только матушка возьми и поведись на мой типа усталый вид – мол, переутомился я сильно. А папаше без разницы, он говорит, что я мастер на всяческие отговорки, давно уж говорит. Ну что сказать? Все предки здесь такие. – Гарви пожал плечами. – На многое предпочитают смотреть сквозь пальцы.

– Твоя правда, приятель, – согласился Фолкнер, наблюдая за душевой кабиной через плечо. Розоватый силуэт внутри двигался, выкручивая краны. Потекла вода.

– Вы мне вот что скажите, мистер, – продолжил вдруг Гарви. – После смерти Альба нашего Эйнштейна в мире, говорят, ни одного гения не родилось. Шекспир, Микеланджело, Ньютон, Бетховен, Гёте, Дарвин, Юнг, Эйнштейн – все они уже были и всегда нас куда-то направляли, так? А вот теперь вот, первый раз за целых полвека, мы на своей солярке едем.

– Ну да, – кивнул Фолкнер, глядя в