Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

один. Я по обозу прошёлся, да на полковой кухне постоял у поварни. Помогал немного, там у них сегодня суматоха была, санитары из лазарета за кипятком ходили, и кухонный старший устал.

— Хорошо.

— Сергей Николаич. Я вам что хочу сказать.

— Да.

— Вы сегодня правильно сделали, что писали семьям. У нас в полку другие офицеры — тоже пишут, но не так много и не так быстро. Обыкновенно пишет полковой писарь, по готовой форме, с одним-двумя личными словами от ротного. Вы — сами, всем семи. Это в ваш счёт пойдёт перед Богом.

— Я не ради счёта.

— Я знаю. Потому и пойдёт.

Я не ответил. Фёдор Тихонович молча протянул мне добавку хлеба. Я взял. Мы посидели ещё минут пять в тишине, пока я допивал чай.

Потом я встал. Взял шинель. Надел.

— Пойду обратно в ротную, Фёдор Тихонович. Ночью, возможно, будет тревога. Если буду не здесь — не волнуйся. Утром вернусь.

— Иду с Вами.

Он уже сам надевал свой тулуп. У нас с ним к этому часу установилось негласное правило: когда я выхожу на полосу после темноты, он идёт со мной, даже если его задача — просто ждать в ротной землянке за дверью. Я с этим давно перестал спорить.

В ротной Ржевский уже стоял у стола, изучая с карандашом карту участка. Рядом, в углу, сидел Ковальчук — вернулся с правого стыка. У него на лице был слой серой пыли от ремонтных работ. Он мне кивнул.

Подпоручик Кирилл Остапович Ковальчук, двадцати пяти лет, поповский сын из Полтавской губернии, выпускник Виленского военного училища девятьсот двенадцатого года, второй год в Бессарабском полку на младшей ротной должности, — сидел в углу ротной землянки, щурился на тусклую свечу у карты Ржевского и прикидывал, что он делать будет, если ночью австрияки пойдут через его стык.

Кирилл Остапович редко думал о себе в третьем лице. В этот момент — подумал. У него за один день в полку изменилось всё, и ему нужно было с собой в голове разговаривать иначе, чтобы не сбиться.

Утром у него в третьем взводе было двадцать девять человек. Сейчас в этом же третьем взводе — сорок один: двадцать два родных да девятнадцать пришедших от Мезенцева. Ни одного из этих девятнадцати он в глаза не знал, кроме как по фамилиям в ротном списке.

Сорок один человек. С Кирюхиным командованием. В полку, где до сегодняшнего утра Кирюха был младшим весёлым хохлом, который в землянке играл в шашки на жестяной крышке и писал в Полтаву матери длинные неправильные письма о несуществующей веселой жизни.

Сегодня к полудню у Кирюхи в третьем взводе были уже не его двадцать девять. И Кирюха это почувствовал на себе физически — как у тебя в мундире на плечах вдруг становится тесно, и ты не сразу понимаешь, что мундир тот же, а твои плечи внутри чуть раздвинулись.

Он подумал о своих новых девятнадцати.

Они у него — все незнакомцы. Они Глеба знают. Они к Глебу привыкли. Они, может, сегодня чувствуют себя осиротевшими, несмотря на то, что Глеб не погиб, а просто их у себя временно снял и отправил под Кирюху. Кирюха, принимая их, это читал по их глазам на правом стыке. Двое — спрашивали его вполголоса: «Ваше благородие, а прапорщик где?» Кирюха отвечал: «Прапорщик у штабс-капитана. Он вас слышит, не волнуйтесь, он вернётся, а пока — со мной». Они кивали, но в глазах у них оставалось то самое, что у детей-сирот бывает, когда им объясняют, что мама вернётся. Они соглашаются с этим. Но — не верят до конца.

Кирюха про себя решил: в ближайшие дни он этих девятнадцать сделает своими. Не заменой Глебу. Не отнимет их у Глеба. Просто — прибавит к себе, как прибавляют к семье приёмных.

Он, собственно, умел это делать. У него мать такая была: поповский дом, в приход приходили нищие, некоторые оставались на неделю, на две. Некоторые — на годы. Мать их всех называла «наши» и никогда не делала разницы между кровными детьми и приёмными нищими. У Кирюхи в голове формула была простая: кто со мной ел моего хлеба больше трёх дней — тот мой.

Глебовские девятнадцать уже с ним сегодня поужинали полевой кашей на правом стыке. За завтраком они будут у него снова. Через три дня — будут его, если доживут. Значит — это уже решённое.

Он поглядел на Глеба, сидящего на ящике справа от Ржевского. Глеб был усталый, с тенями под глазами, но лицо у него к вечеру почему-то казалось не мертвее, чем утром, а живее. Будто за эти семь писем с него сошла какая-то короста, которую он с октября на себе носил.

Кирюха не ревновал к этому. Кирюха, честно говоря, за последние сорок с лишним дней разучился ревновать к Глебу. Глеб оказался не тем, что Кирюха в начале ожидал, — не столичным студентом-юристом, который полгода поартачится и запросится в Петроград, а каким-то другим человеком, у которого внутри было своё, трудное, и оно с Кирюхи с октября по ноябрь каким-то боковым образом тоже счищало лишнее.

Кирюха это формулировал сам себе так: «Серёга меня тянет вверх, незаметно. Я не против».

Сейчас — вечер 28-го ноября, в ротной Ржевского, перед возможной ночной тревогой, — Кирюха в третий раз за день сказал себе про себя нечто похожее, только короче: «Я за них отвечаю. За всех сорок один».

И это у него внутри встало ровно, не испуганно.

Я посмотрел на Кирюху в угловом ящике. Он мне подмигнул — привычно, не совсем весело, но уже не с той серой мёртвостью, какая у него была в ротной до ужина. У Кирюхи в глазах, я заметил, что-то успокоилось. Я не знал, что именно; но видно было.

— Господа, — Ржевский поднял от карты. — По сведениям батальонного связиста, австрияки у них в тылу, в квадрате сорок четыре, всё ещё стоят. Колонны не двигаются. Возможно, атака сегодня вообще не пойдёт. Возможно, они ждут утра. Возможно — ждут вторых суток. В любом случае — ночью у нас будет повышенная готовность. Ковальчук на правом стыке, Васильев в центре, я с Мезенцевым в ротной. Постовых удвоить. Секреты — в нейтралку не выходить, сегодня риск слишком велик. Обход полосы каждые два часа. Если я буду вне связи по какой-либо причине — старший за меня Ковальчук, и Мезенцев