Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

Надписал конверт: «Агафье Петровне Ивановой, Нижний Новгород, улица Лыкова, дом третий, первая часть». Положил в сторону.

В четыре десять Ржевский коротко сказал:

— Мезенцев. Передышка. Сделайте чаю. Я выйду на минуту на обход. Вернусь через десять минут.

Он вышел. Я остался один в землянке со своим списком. Встал, налил из его чайника себе и приготовил вторую кружку на его приход. Сел обратно. В голове у меня уже работал устойчивый, почти механический, темп: имя, семья, формула начала, два живых абзаца, формула конца. Если делать по десять минут — я успеваю до ужина.

Филимонов Андрей Тимофеевич. Смоленск, Краснинский уезд, деревня Гусино, жена Мария Семёновна, двое детей. Я знал, что Филимонов в роте был три недели всего, но за эти три недели он с Дороховым успел подружиться, и Дорохов мне вчера с утра коротко сказал: «Андрея на список, вы знаете — кому».

«Глубокоуважаемая Мария Семёновна, пишу Вам как офицер Вашего мужа Андрея Тимофеевича…»

Я писал, не останавливаясь. На Филимонова у меня вышло чуть короче — я его знал хуже, и честнее было не выдумывать того, чего я не помнил. Мария Семёновна сама потом додумает за меня, что хотела бы; я ей не буду лгать подробностями.

Пронин. Вот он был труднее всех. Пронин прибыл в роту вчера. До того я его даже по имени не узнал — у меня только в кармане после боя нашлось его обращение к матери, Ангелине Трофимовне из Костромской губернии. Я сел, перечитал эту его записку — написанную карандашом, в три строки, с упоминанием, что он мамины варежки сохранил и носит под казёнными перчатками. У него карандашные строчки были детские, с нажимами.

Я написал Ангелине Трофимовне: «Ваш сын прибыл в нашу роту накануне дня, в который он погиб. Я его не успел узнать так, как узнаю моих солдат за месяц. Простите меня за краткость этого письма. Я видел его записку к Вам о варежках. Варежки, я знаю, он носил под казёнными перчатками. Это — маленькая подробность, которая у меня в памяти о нём осталась».

Это была, возможно, худшая фраза, которую я написал за всю жизнь. Но другой у меня не было. Ангелина Трофимовна, я думал, вероятно, поймёт. Одну мать я обмануть не мог. Не в этом письме.

Ржевский вернулся в четыре двадцать пять. Сел. Посмотрел на стопку.

— Сколько у вас?

— Три закончил. На четвёртом.

— Идёт тяжело?

— Третье было тяжёлым.

— Пронин?

— Пронин.

— Я по вам видел, — Ржевский усмехнулся углом рта. — Людей, которых мы не успели узнать, хоронить тяжелее. Я к этому за одиннадцать лет не привык. Я к другому привык. К тому, что к ним потом семья напишет мне лично, «а правда ли, что Ваш сын — храбрый?», и вот это уже легко: ответишь «правда», и ложь будет невелика, потому что все они храбрые были, раз вышли в окоп. Пишите дальше, Мезенцев. Я вам мешаю?

— Нет, ваше высокоблагородие.

— Я тут у себя посижу ещё полчаса. Потом вам надо будет ужинать. Ковальчук пришлёт Фёдора с чаем.

К пяти сорока пяти семь писем лежали у меня стопкой. Сверху — Лосевой, внизу — Ёлкину, пулемётчику из запаса, у которого в Курске оставалась только сестра по имени Татьяна Степановна, без других родных. Письмо Татьяне Степановне у меня вышло чуть длиннее других — у неё, кроме Виктора Степановича, никого больше не было, и я это в письме негласно признал, хоть напрямую и не написал.

Я встал. Отодвинул ящик. Растянулся плечами. Ржевский наблюдал.

— Готовы?

— Готов.

— Дайте сюда.

Я подал стопку. Он перебрал конверты, быстро проверяя адреса, — не читал писем, только смотрел на надписи. Одобрительно крякнул один раз, у Ивановой, где я написал «первая часть» вместо «квартира такая-то».

— Правильно. Правильные адреса у вас. Нижегородская почта у вас пройдёт без задержки. Лосеву в Тамбовскую — чуть дольше, но тоже дойдёт. Смоленская — к сожалению, у меня тут задержки по трассе, до двух недель может идти. Ангелина Трофимовна в Костромской получит через неделю-десять дней. Татьяна Степановна в Курске — через четыре-пять. Я полковой почтой отправлю сегодня же ночью с полковником Добрыниным в Ведрины, утром они уйдут в сортировку.

— Спасибо, ваше высокоблагородие.

— Не мне. Вы это сами сделали. Я только стол уступил. Идите к Фёдору, ужинайте, потом обратно ко мне. Ковальчук ждёт нас обоих на правом стыке.

— Так точно.

Я взял планшет. Вышел в ход сообщения.

Снаружи уже был глубокий поздний ноябрьский вечер. Темно, безветренно, сухо. Снег не падал, но он всё ещё лежал на брустверах, на досках настила, на ящиках с патронами у входа в блиндаж. Я сделал десять шагов по ходу и остановился. У меня в груди, впервые за день, поднялось что-то похожее на облегчение. Не радость. Не лёгкость. Просто — семь писем, которые я этим утром обещал написать, — были написаны и отданы. Семь матерей и одна жена и одна сестра узнают то, что они должны узнать, от меня. Это было — сделано.

Фёдор Тихонович ждал меня в моей землянке, пустой с утра. Он знал, что меня сегодня было лучше не беспокоить. Он уже приготовил мой ужин: гречка с салом, чай, чёрный хлеб, кусочек сахара, потому что у нас в полковом пайке на декабрь сахар всё ещё был. Я сел за ящик. Он сел напротив.

— Сергей Николаич. Все живы на позиции?

— Ржевский, Ковальчук, Дорохов — все живы, Фёдор Тихонович. Семеро — убиты.

— Знаю. Я в обозе утром слышал. Извините, что напоминаю.

— Ничего. Я только что семь писем матерям и жёнам написал. Ржевский в сортировку отправит.

— Правильно, барин. Ваш батюшка бы так же написал.

Я посмотрел на него. Фёдор Тихонович сидел, глядя на свою кружку. Он это сказал как бы между прочим, но я у него по голосу понял: он о моём отце думал. Он его не знал лично, но со слов Калуги слышал, и у него в голове у Николая Павловича Мезенцева был свой, чуть идеализированный образ — как у крестьянина бывает в голове его барин, которого он лично видел, может, пять раз в жизни.

Я ел. Он молчал. Пили чай.

— Фёдор Тихонович. Ты сегодня в землянке один был весь день?

— В землянке