Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Я всё лето думал, что хуже, чем ставить, ничего быть не может. Ставить - это ночью, вслепую, с нормой, которую нельзя выполнить и с необученными людьми.

Так вот, снимать под наступление - хуже.

Ставишь ты ночью, в тишине, и никто в тебя не стреляет, потому что немец не знает, что ты тут.

Снимаешь ты днём, впереди своих танков, и в тебя стреляют все.

Первый день наступления я запомнил по одному разговору.

Мы шли за пехотой по разбитой дороге, и навстречу нам, из деревни, которую утром взяли, тянулись люди.

Не беженцы - местные. Те, кто просидел два года и дождался.

Их было немного - дворов на десять - старухи, бабы, дети. Они стояли по обочинам и глядели, и одна баба кинулась к нашей полуторке и побежала рядом, держась за борт.

- Сынки! Сынки, вы куда?!

- Вперёд, мать! - крикнул ей Фрол.

- А назад-то придёте?!

- Придём!

Она отстала.

А через полверсты на обочине сидел старик - совсем древний, в валенках несмотря на июль и рядом с ним стояла девочка лет семи.

Полуторка притормозила у ямы, и старик поднял голову.

- Служивые! - окликнул он. - Вы сапёры?

- Сапёры, дед.

- А вы у нас поглядите, - заторопился он, вставая. - Вы у нас за огородами поглядите, там немец чего-то копал в мае. Копал и колышки ставил.

- Где копал-то?

- За огородами, я говорю! У Митрохиных за баней! Мы туда не ходим, мы уж третий месяц не ходим, у нас там картошка неубранная стоит!

Панкратов постучал по кабине.

Полуторка встала.

- Гаврилыч, - велел старшина. - Ты, Фрол и Кузьма - сходите с дедом, поглядите. Ежели там что - не троньте, обозначьте и ждите.

- А мы? - не понял я.

- А мы дальше поедем. У нас проход к четырём.

- Ерофей Ильич, а как они нас догонят?

- А никак, - обронил Панкратов. - Они там останутся, покамест не сделают. А потом их подберут.

Девочка всё это время стояла молча и глядела на нас снизу вверх.

А потом вдруг подошла к борту и протянула Фролу что-то в кулаке.

- Это чего? - растерялся тот.

Она разжала пальцы.

На ладони лежали три сушёные грушины - мелкие, сморщенные, чёрные.

- Дык это ж... - Фрол оглянулся на нас. - Дык это ж она нам.

- Бери, - велел Панкратов.

- Ерофей Ильич, у неё, поди, у самой нету!

- Бери, я говорю. И спасибо скажи.

Фрол взял и сказал спасибо, и голос у него сорвался.

Он потом эти три грушины неделю таскал в кармане и не ел, и я не знаю, куда они делись.

Он поглядел на девочку в семь лет, стоявшую рядом с дедом.

- Ковалёв, ты не спорь, - прибавил он тише. - У них там картошка неубранная. Третий месяц.

***

Первые сутки прошли почти хорошо.

Почти - потому что мы работали на своих полях, на майских и июньских, а к тому времени по приказу Зотова, подписанному двенадцатого числа, все формуляры за июнь и июль лежали в штабе батальона в отдельной папке, переписанные писарем набело.

Мы приходили на участок, брали в штабе лист, и на листе было написано: от расщеплённой ветлы двести двадцать шагов, три ряда, шаг такой-то, обход камня на сорок седьмой в третьем ряду.

И мы делали проход за сорок минут вместо шести часов.

Прокудин с ливенскими вернулись к нам на вторые сутки, к вечеру.

Пришли пешком, все трое, злые и грязные, и Фрол с порога заявил:

- Четырнадцать штук, товарищ командир отделения! За баней у Митрохиных четырнадцать!

- Каких?

- Дык ихних, немецких. Прыгучие эти, с усиками.

- На картофельном поле?

- Не на поле, - вклинился Прокудин. - На тропке. На той самой, по которой они к полю ходят. Аккурат по тропке и стояли, через восемь шагов.

Он сел на землю и стал разматывать обмотку.

- Товарищ командир отделения, а я вот чего понять не могу. Товарищ командир отделения, а зачем?

- Что зачем?

- Ну зачем он их туда положил? - Печник поднял голову. - Там же нет никого. Там деревня в десять дворов, там ни дороги, ни моста, ни станции. Там бабы за картошкой ходят, вот и всё.

Я молчал.

- Он же не воевал этим, - продолжал Прокудин. - Он этим ничего не выиграл. Он просто на тропку положил, по которой бабы ходят.

- Он не про баб думал.

- А про кого?

- Про то, что тут кто-то будет ходить, - произнес я. - Ему без разницы кто.

Прокудин домотал обмотку и долго молчал.

- Не по-людски, - заключил он наконец. - Вот всё, что он делает, - оно умное. Оно, товарищ командир отделения, до того умное, что я перед ним прямо шапку снимаю. А это - не по-людски.

***

За первые сутки батальон открыл одиннадцать проходов и не потерял ни одного человека.

Ни одного.

Панкратов на вторые сутки утром подошёл к Бабичеву и доложил:

- Товарищ лейтенант, разрешите доложить. За сутки потерь нет.

Бабичев поглядел на него.

- Я знаю, старшина.

- Я на всякий случай, - обронил Панкратов. - Вдруг вы не заметили.

Бабичев ничего не ответил.

Но я видел его лицо, и оно у него было такое, будто он сейчас заплачет.

А потом мы вышли на немецкое.

Это случилось семнадцатого, к востоку от одной деревни, названия которой я не назову, потому что от деревни осталось три сарая и щит с надписью готическими буквами.

Немецкая оборона тут стояла с зимы.

Полгода. Полгода работы неторопливых, обстоятельных, никем не подгоняемых людей.

Мы приехали в полдень, и Бабичев показал на скат.

- Проход. Двенадцать метров. К шестнадцати ноль-ноль.

- Ширина двенадцать? - переспросил я.

- Танки пойдут.

Я поглядел на скат.

Скат был длинный, метров четыреста, ровный, как стол, и просматривался с гребня насквозь.

- Товарищ лейтенант. Днём тут работать нельзя.

- Знаю.

- Нас положат на первой сотне.

- Знаю, Ковалёв.

Он повернулся ко мне, и я увидел, что он не спал столько же, сколько я.

- Артиллерия отработала гребень в одиннадцать, - произнес он. - По донесениям, огневые подавлены. Пойдёте под дымами.

- А ежели не подавлены?

- Тогда, - отозвался