Читать книгу - "BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер"

class="p1">Джулиан склоняет набок голову, немножко недопонимая, что́ это может значить.

Шкура поясняет:

– Не все умеют что-то делать, как ты, Джулиан. Но что есть искусство без публики?

Теперь Джулиану ясно.

– Падающее дерево, безлюдные леса, этсетера, этсетера…

– Этсетера.

– А что Ладлоу? А Фьють? А Клио?

– С Ладлоу все хорошо, – отвечает Шкура, глубокомысленно кивая. – Переехали в деревню. Такое старое жилье времен золотой лихорадки со специально обустроенной темной комнатой. Как раз то, что им надо. На самом деле они выпустили тот свой фотоальбом, как и обещали. Как дань группе. Его тут же зачистили, само собой, но экземпляры все еще можно найти, если знаешь, где искать.

– Ладлоу, – произносит Джулиан только для того, чтобы вновь услышать их имя.

– У Фелиши все ничего, хотя никто о ней ничего особенного не слышал после Куксленда. Похоже, одна работа у нее привела к другой, и она теперь довольно высоко залетела в Министерство семьи и пропаганды.

Классическая тебе Фьють. Блядская перебежчица.

– А Клио? – с нежностью уточняет Джулиан.

Шкура пригибает голову, вытирает влажные ладони о штанины на бедрах. Джулиан чувствует, как у него каменеют плечи.

– Шкура, что с Клио?

– Она болела, – отвечает тот, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Какое-то время болела. Тот кашель. Она-то думала, что это все просто, сам знаешь, ночная жизнь, сигареты… но то было вовсе не оно. Рак.

Джулиан в ужасе. Рак? В наше-то время? Что-то настолько обыденное у кого-то настолько исключительного?

– Ладлоу были с ней до конца. Даже помогли ей вести видеодневник всего этого. Вот что стало ее, э-э, последним проектом. Ладлоу снимали ее, когда она, э-э.

Шкура кусает себе ноготь, сдирает зубами заусенец. Отрывается мягкая плоть, выступает кровь. Он посасывает ранку. Не сообщает он Джулиану того, что Ладлоу помогали Клио каждый день перед смертью вводить значительную дозу Б. Ее последняя работа – которую никогда нигде не покажут – называлась «Автопортрет с убегающим временем (в подражание Рэн Хасимото)». При своем улете по Б за день до кончины она увидела торговый центр. Там праздновали Рождество.

Джулиан прокашливается и запрокидывает голову, надеясь, что Шкура не заметит его заблестевших глаз. Ему вдруг очень хочется побыть одному.

– Шкура, старина, я только что вспомнил – тут где-то сегодня есть кто-то из «Лабиринта», поэтому мне, вообще-то, надо…

Шкура, похоже так же готовый сменить тему, шлепает себя по коленке и разводит руками, словно ярмарочный клоун. Безмолвные аплодисменты.

– Та-да-а!

Джулиан давится.

– Так это ты?

– Мое последнее задание, – бодро отвечает Шкура, как будто это было величайшим из возможных падений сов. – Когда я приехал на запад, первым делом взялся подвязывать концы по старым счетам группы. Ты не поверишь, сколько их было, таких неподвязанных концов. Но когда в «Лабиринте» сказали, что ты на них вышел, они прикинули: кому лучше сходить и проверить, что там этот старый дезертир замышляет, как не его бывшему директору?

Джулиан сглатывает. Шкура как-то так произнес слово дезертир, что прозвучало намеком на такой эмоциональный процесс, на какой, считал он раньше, Шкура не способен: пренебрежение.

И потому Джулиан улыбается, вдруг становясь пай-мальчиком.

– Обалденно, – говорит он, закидывая ногу на ногу и постукивая себя по подбородку. – И… что скажешь?

Долгое, долгое время Шкура выдерживает взгляд Джулиана. Затем произносит:

– Возможность поработать с тобой и Ашем, с Зандером и Тэмми – самое богатое переживание в моей жизни. А теперь я, должно быть, просто стареющий панк. Да и, возможно, я никогда не подходил этой индустрии. Но кое-что в красоте я все-таки смыслю. И у вас вчетвером было это нечто поистине красивое.

Отрепетировав эту реплику за двадцать минут в нижнем фойе, Шкура надеется, что изложил это так, что Джулиан ее запомнит навсегда – что эти слова он понесет с собой как талисман. Вот бы кто-нибудь сказал что-то подобное самому Шкуре хотя бы разок за всю его жизнь.

– Тогда, по крайней мере, – уточняет он, вставая и застегивая блейзер. Все тем же оценивающим взглядом снова окидывает гримерку – хотя теперь уже кажется ясным: ничего покупать здесь он не хочет.

Шкура кладет руку на плечо Джулиану.

– Все просто не так, как раньше, да?

Джулиан не притрагивался к Орианиному Б уже много дней. Хоть и дурак, но понимал, что это будет в новиночку – пережить свой сольный дебют в концертном зале без того, чтобы сперва его увидеть. А теперь у него в голове не умещается, что его угораздило оставить такую важную вещь на волю случая – что он позволил реальной жизни так застать его врасплох.

– Прошу тебя, – говорит Джулиан. Неожиданно он плачет, слезы украдкой стекают у него с подбородка и впитываются в безмолвное забвение вымытого шампунем ковра. – Пожалуйста.

Шкура направляется к двери.

– Попробуй вспомнить, зачем ты вообще в самом начале влез в эту игру. Не для денег же, не для славы или поклонников. – Он приостанавливается в коридоре и поворачивается к Джулиану, который искательно взирает на него из гримерки.

Шкура позволяет себе единственный смешок – и задает единственный по-настоящему важный вопрос в жизни:

– Тебя прет, Жюль?

Легкие Джулиана заполняют всю его грудь, и он орет – сиплым ревом, который, чувствует он, порвет ему голосовые связки, хоть они и выталкивают его наружу. Он вскакивает со стула и захлопывает дверь перед носом у Шкуры.

24

– Желаешь взглянуть?

Ориана приподняла одну чашку наушников Джулиана. Голос ее звучит у самого его уха. Фоном ему раздаются удары волн и рокот пропеллера. Джулиан кивает. Ориана снимает с него наушники, затем и повязку с глаз. Легкий удар головокружения – Джулиан смотрит вниз, подозрения его подтверждаются: они в вертолете над побережьем ЗРА, в десяти тысячах футов над клокочущим Индийским океаном. Джулиан выглядывает в иллюминатор, бесстрастно.

Лицо у Орианы чуточку проседает. Она ожидала большего отклика. Затем осознаёт.

– Ты уже это видел.

Джулиан кивает.

– Почему сегодня мне можно смотреть? – спрашивает он, подыгрывая ее ожиданиям.

– Особый случай, – отвечает Ориана, немножко слишком уж ровно. (Как только узнаёте, что кто-то уже видел при улете по Б, как разыгрывается ваше текущее взаимодействие, очень мало инициативы остается для того, чтобы как-то чересчур распаляться по какому бы то ни было поводу. Даже если приложить сознательное усилие к тому, чтобы вильнуть в одну сторону, тогда как должны были бы вильнуть в другую, той версии вас, которую видел другой человек, эта же мысль пришла в голову первой. Куда ни двинься, там вы уже были.)

Ориана протягивает Джулиану сложенный листок бумаги