Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

— тыловые части, госпитали, обозы, всё, что не воюет. Выход — сегодня ночью. Маршрут — шоссе Калинин — Старица — Ржев. Второй эшелон — артиллерия и тяжёлое вооружение. Выход — завтра на рассвете. Третий эшелон — боевые части, танки и пехота. Выход — послезавтра ночью. Арьергард шестая танковая дивизия. Арьергард — последним.

Хюнерсдорф кивнул. Достал из планшета карту, развернул на столе. Тонким карандашом, не толстым штабным, а тонким, какой носят канцелярские служащие, обозначил три маршрута, три ночи, три точки сбора. Работал он молча, потому что в этой минуте слова мешали, и каждый из них это знал.

Когда план был обозначен, Хюнерсдорф поднял глаза.

— Танки. Сколько на ходу.

— Девяносто четыре. Из них исправных — девяносто один. Три встали вчера, радиаторы лопнули в мороз, не успели слить воду. В ремонт не успеваем.

— Девяносто один — в колонну. Те три, что не заводятся, — снять вооружение и оптику. Остальное — уничтожить.

Хюнерсдорф записал.

— На каждом перекрёстке в районе Калинина — заслон. Рота с двумя танками и противотанковой пушкой. Задача: задержать преследующих на два часа, не больше, потом отход на следующий рубеж. Дистанция между заслонами — пять километров. Мины на каждом перекрёстке. Противотанковые в колею, противопехотные на обочинах.

— Понял.

— Мосты. Все мосты на нашем пути отхода — взрывать после прохождения последней колонны. Все, без исключения. Если мост держится — отдельно проверить, чтобы взорвали хорошо. Лучше повторно. Каждый мост за нашей спиной — это часы, которые мы выигрываем.

— Понял.

— Раненых. Лежачих — на сани, не на грузовики, потому что грузовик трясёт, а тряска — это крик, а крик ночью слышен далеко. Лошадей запрягать — те, что есть. Если лошадей не хватит — людей запрягать, как партизан. Только тихо.

Хюнерсдорф поднял глаза.

— Командующий. Это будет невесело.

— Это будет невесело, — повторил Гот без интонации. — Но это будет.

Хюнерсдорф ушёл с картой. Гот остался один в кабинете школы. На столе перед ним лежал журнал с приказом, и он сидел и смотрел на этот журнал, и в эту минуту понимал, что то, что он сейчас должен сделать, — это самая большая по сложности задача, какую он за тридцать семь лет своей службы получал. Польша, Франция, Балканы и первые шесть месяцев России были легче, потому что там нужно было идти вперёд, а вперёд он умел. Здесь нужно было идти назад, не теряя армии, не теряя дисциплины, не теряя себя. И это был экзамен, к которому он не готовился сорок лет, потому что в сорок лет ему казалось, что таких экзаменов ему сдавать не придётся, потому что он работал в армии-победительнице, и армия-победительница экзаменов на отход не сдаёт.

Он встал, подошёл снова к окну. За окном начинало светать. Серое декабрьское светало, в котором не было ни обещания, ни угрозы, а только сам факт того, что наступает следующий день, и с ним нужно жить.

Отход начался в ночь на шестнадцатое декабря, в условиях густого снегопада, который в декабрьскую тишину приходит редко, а в эту ночь пришёл, и Гот, выйдя из штаба к двум часам, посмотрел на небо и подумал, что снегопад — это удача, какой он уже давно не имел, потому что снегопад глушит звук, и снегопад заметает следы, и снегопад мешает русской авиации работать, если она в эту ночь намерена работать, в чём он сильно сомневался, потому что русская авиация с октября действовала по ночам редко и неохотно, и обычно ходила через линию только при ясной луне.

Первый эшелон вышел в три часа десять минут. Колонна тыловых частей, госпитальный транспорт, обозы — четыреста двенадцать раненых на санях, из них сто семнадцать тяжёлых, не поднимавшихся самостоятельно. Сани шли по шоссе, по две в ряд, и мороз был минус девятнадцать, и лошади дышали тяжело, и пар от их дыхания собирался белыми облаками над колонной и медленно тянулся в сторону леса. Раненые в санях были укутаны в шинели, в одеяла, в трофейные русские полушубки, какие удалось снять с пленных в октябре, и сверху, поверх всего, в полотнища от палаток, для защиты от снега. Тяжёлые молчали. Лёгкие, у которых были руки и силы, тихо переговаривались, и переговоры их шли по-немецки, по-баварски, по-силезски, по-саксонски, по двадцати немецким наречиям, которые в течение этого декабря собрались в одной колонне и ехали в одну и ту же сторону — в тыл, в направлении неведомого им рубежа, на который их везли потому, что в той точке Германии, где они находились, оставаться им было нельзя. Возницами в эту ночь работали не санитары, а сами выздоравливающие, у кого были в порядке руки и кто мог сидеть на козлах; и из них один, фельдфебель Бенке, тридцати четырёх лет, баварец, родом из Розенхайма, недавно выписанный из госпиталя после ранения в плечо, ехал в голове колонны и считал кресты. Кресты — это были места захоронений: на каждом километре шоссе от Калинина к Старице стояли кресты, поставленные в октябре и ноябре их же товарищами, по принципу: где упал, там и зарыли. Бенке считал не для отчёта, а для себя. К утру шестнадцатого, к рассвету, он насчитал двести шестьдесят семь крестов на двадцати трёх километрах. Это были немецкие кресты — деревянные, аккуратные, каждый с табличкой, на которой было выжжено имя и дата. Русские кресты, которых на тех же двадцати трёх километрах было в десять раз больше, Бенке не считал, потому что русских крестов он не различал — для него это были просто бугорки в снегу.

Утром шестнадцатого Гот сел в свой штабной «Хорьх» и проехал вдоль колонны от хвоста к голове, двенадцать километров, мимо грузовиков, мимо орудий на прицепах, мимо пехоты, которая шла пешком, в колонне по два, потому что грузовиков на пехоту не хватало, и грузовики были розданы только тыловым службам. Лица пехоты, которые он видел из окна машины, были серые, обветренные, с красными пятнами обморожений на щеках и носах, и у некоторых были обмотаны шарфы поверх касок, под подбородок, потому что без шарфа подбородок отмерзал. Каски они носили потому, что был приказ их носить, хотя в декабре сорок первого каска была скорее лишним грузом, чем защитой, и любая разумная пехота сменила бы их на тёплую шапку, но приказа на смену головного убора не было, и приказа на ношение шапок тоже не было, и