Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

теплового цикла». Ты ведь понимаешь, что это уже не просто техническое замечание?

— Понимаю.

— И всё равно написал?

Я посмотрел ему в глаза, а затем просто кивнул.

Лебедев вздохнул. Потом протянул руку.

— Дай сюда.

— Что именно?

— Этот лист давай.

Я секунду подумал, потом вырвал нужный лист и отдал ему. В конце концов, что я терял? Скорее наоборот.

— Если это завтра всплывёт у Соколова, он решит, что я окончательно обнаглел…

— Не решит, — сказал Лебедев. — Он сначала выругается как следует, а потом прочитает второй раз.

— Ну, со мной всё иначе. У нас с ним не самые лучшие отношения.

— Будто это что-то меняет? Соколов куда мягче, чем ты думаешь.

Лебедев убрал лист в папку, поднялся и уже у двери вдруг спросил:

— Ваня… Ответ я, кажется, уже знаю. По Киеву кое-что о тебе уже приходило. Но всё же скажи: там ты тоже такие записки писал?

Вопрос прозвучал слишком спокойно. А потому — особенно неприятно.

— Бывало. Но не во вред другим.

— Хм.

И больше ничего не добавил.

Тогда я невольно вспомнил про тот киевский блокнот. То дело тянулось явно дольше, чем моя переброска сюда.

Само по себе это было логично. Такие вещи не падают на стол наверху в тот же день. Их перепроверяют, переписывают, относят к странностям, к служебной паранойе, к сырым заметкам одарённого мальчика. Потом кто-то умнее другого перечитывает второй раз. Потом вдруг выясняется, что часть этих «сырых заметок» подозрительно хорошо ложится на реальные проблемы уже здесь, в КБ-1.

И вот тогда бумага перестаёт быть просто бумагой. Хотя, не то чтобы кто-то рассчитывал это заранее. Разве можно было угадать перевод в сторону КБ-1?

Через пару дней стало ясно, что я не ошибся. Прошёл почти месяц с тех пор, как я сделал те записи.

Формально ничего не изменилось. Меня всё так же гоняли между сектором, сборкой и испытателями. Всё так же заставляли читать чужие журналы, ловить повторяемость, спорить, проверять и не лезть с красивыми идеями, если за ними нет проверки.

Но теперь время от времени происходили мелочи.

Один раз меня вызвали не к стенду и не к Соколову, как обычно, а в маленький кабинет у поста, где обычно сидели люди, не имеющие отношения ни к лампам, ни к жгутам, и уж точно ни к фазовым уходам. Там мне задали три сухих вопроса: где я учился, что именно писал в Киеве и кто имел доступ к моим личным бумагам. Отвечал я аккуратно, не виляя, но и не давая лишнего.

Второй раз, проходя мимо закрытой двери в соседнем коридоре, я невольно задержал шаг. За ней негромко говорили двое.

— …по радарной части там интереснее, чем казалось сперва.

— Сырые записи.

— Сырые, и то верно... Но для его возраста — слишком уж «несырые».

Фамилию мою они не произнесли. И не надо было.

Третий раз я увидел у Лебедева в папке машинописный лист с двумя фразами, которые узнал слишком быстро. Они были моими. Не буквально — слегка приглаженными, перепечатанными, — но моими. Когда он заметил, куда именно я смотрю, папка тут же закрылась.

Четвёртый раз, Расплетин, листая мою очередную записку по текущей сводке, неожиданно спросил:

— Иван, ответьте мне начистоту, кто вас приучил оставлять в записках не только вывод, но и ход мысли?

Я ответил честно:

— Никто. Просто мне так удобнее потом проверять самого себя.

Он ничего не сказал. Только кивнул и забрал записку с собой.

Вот после этого я понял окончательно: старые записи уже где-то всплыли, и теперь их сверяют с тем, как я думаю и работаю здесь.

Что ж. Рано или поздно это должно было случиться.

И вот тут сложилось главное. Сами по себе киевские записи могли бы так и остаться странностью из чужого дела. Слишком умные для мальчишки, слишком сырые для серьёзного хода наверх. Сама по себе моя работа в КБ-1 тоже ещё ничего не доказывала бы — мало ли удачных попаданий бывает у человека с незамыленным глазом.

Но вместе они уже давали не случайность, а систему. Старые записи показывали направление мысли. Новый месяц в КБ-1 — то, что это направление не выдумано на бумаге, а работает в живом деле. Вот тогда такие материалы и перестают лежать внизу мёртвым грузом.

*

К концу месяца моя жизнь в секторе приобрела странную, но устойчивую форму.

Утром я разбирал чужой завал. Днём помогал там, где полезнее было не чинить руками, а связывать одно с другим. Вечером писал своё.

Именно последнее было самым важным.

Чем больше я смотрел на КБ-1 изнутри, тем яснее понимал: проект огромен, опасен, дорог и в целом очень по-советски живой. Его делают не карикатурные начальники, а люди — упрямые, талантливые, усталые, злые, иногда грубые, иногда слепые в своём участке, но всё-таки настоящие. И эти люди уже вытащили на себе вещь, от которой у другой страны треснула бы шея.

Но именно потому и было видно, где система скоро упрётся лбом в собственный потолок.

Слишком много ручной подстройки. Слишком много мест, где поведение контура после сборки зависит от накопленного ремесленного опыта. Слишком много надежды на то, что внимательный человек вовремя заметит то, что машина должна замечать сама.

Мне нужны были не просто исправления — мне нужен был следующий шаг.

И вот его я наконец начал оформлять.

Не проект нового радара целиком — было бы глупо и слишком рано. Но уже и не заметка по чужому дефекту. Скорее рабочая записка о введении внутреннего опорного канала и единой сводки по рабочему режиму. Идея была проста: если разбег каналов после прогрева и общей сборки даёт ложные коррекции, значит нужен постоянный эталон не только в голове у старшего испытателя, но и внутри самой процедуры контроля. Чтобы система не ждала, пока человек по опыту поймёт, что она начала «ехать», а сама давала это увидеть раньше.

Я писал медленно, хладнокровно и без прикрас.

Только так, как это могло звучать для 1952-го и не вызвать у нормального инженера желания выставить меня за дверь.

Когда первый вариант был готов, я выкинул почти треть — те места, где мысль была слишком ранней или слишком умной для того, чтобы её вообще услышали. Я всегда учитывал человеческий фактор.

Только после этого я отдал результат.

Расплетин прочёл лист при мне. Один раз. Потом