Читать книгу - "Обратная сторона добра: повести - Сергей Николаевич Синякин"

здравомыслящий человек будет понимать, что преграда между элитой и остальным обществом непреодолима, но общественное мнение следует как раз ориентировать на противоположное. Люди склонны верить лозунгам, это началось еще в первобытные времена, когда клич «Все на мамонта!» или «Благоустроенные пещеры — избранному племени!» вызывал приступ общественного энтузиазма и желание немедленных действий. В этом строительстве главный упор следует делать на моральные стимулы. Каждый должен быть полезен обществу, а оно, в свою очередь, обязательно и неизбежно полезно для любого своего члена. Понимаете? Но если мы с вами начинаем строить капитализм, то эти лозунги будут работать на строительство значительно хуже. На передний план надо выводить идеи всеобщего процветания и равных возможностей. Заметьте, не равенства, ибо оно недостижимо, хотя и притягательно, а именно равных возможностей. Надо убедить общество, что каждый его член может войти в элиту, пусть даже в результате крупного выигрыша в казино. И объединять людей надо именно благодаря материальным стимулам. Дешевая колбаса, нарезанная вовремя и в большом количестве, всегда отвлекает от деликатесов. Необходимо внушать мысль, что богатое общество всегда состоит из богатых членов. А для этого не надо скупиться — двести сортов колбасы, тысяча фасонов обуви, машины на выходной и будний день. Капитализм всегда прежде всего потребление, и только потом искания духа. Если говорить об объединении всерьез… Вот вы не задумывались, что может объединить бедного и богатого? Только мысль о том, что богатый может поступиться частью своего богатства для бедного, и мысль о том, что бедный — всего лишь временное состояние и что при определенном усердии, экономном образе жизни любой бедняк может стать богатым. Именно поэтому культивируются истории о бедном сапожнике, который благодаря своей бережливости стал миллионером, или о бедном, но талантливом инженере, который выбился из нищеты благодаря своему усердию. Мы-то с вами знаем, что это возможно лишь случайно — один шанс на несколько миллионов. Обычно сапожник так всю жизнь и не видит ничего, кроме глянца, наведенного им на чужую обувь, а талантливого инженера обуют более способные и оборотистые дельцы. Исключения из правил, конечно, бывают, но они только подтверждают незыблемость правил.

— Ничего нового вы мне не сообщили, — сказал Скрябин. — Я вам так скажу, фантастика — это эскапизм. Бегство от действительности. Хотя, черт меня побери, от этой действительности иногда и в самом деле хочется убежать. В глубине души каждый хочет жить по-человечески. Это ведь время создает борцов и героев. А простому человеку всего-то и надо: прожить жизнь без особой нужды и лишений, вырастить детей, посадить дерево, написать книгу в конце концов.

— Это мещанский взгляд на жизнь, — благодушно пыхнул трубкой Каршон. — Вся человеческая жизнь — это борьба с жизненными противоречиями, исправление естественного хода истории. А вы все-таки, Александр Александрович, о фантастике подумайте. Но не о той, которая проистекает из наших недостатков. Все человеческие недостатки преходящи, как сама жизнь. Думайте о вечном! Любая общественная формация преходяща, кроме той, в которой существует борьба — вначале хорошего с плохим, затем отличного с хорошим, а потом великолепного — с отличным.

— Но позвольте, под такое определение подойдет любая формация — от рабовладельческой до коммунистической!

Каршон довольно погрозил ему трубкой.

— А говорите, что ничего не понимаете! — сказал он.

Во второй половине дня, когда комлитчики были заняты теоретическими спорами, касающимися становления литературного процесса в губернии, в кабинет к Скрябину ввалились трое в черных кожаных куртках грубого турецкого покроя и с белыми шарфами на мощных борцовских шеях.

— Кто тут начальник? — без обиняков спросил один из них.

Скрябин с любопытством посмотрел на вошедших. Про белые шарфики он, конечно, уже слышал, про них весь город уже в полный голос говорил — мол, есть такие, пальцы гнут и никого не признают. Бригада, одним словом. Из тех, кто не сеет и не пашет, но урожаи собирает. Причем — еженедельно.

— А вы не ошиблись? — сказал Скрябин. — Это ведь не кабак и не магазин, и нефтью у нас никогда не пахло. Здесь люди творчеством занимаются. Тут, понимаете, литературный процесс идет…

Пришельцы недоуменно переглянулись.

— Ты, мужик, не юли, — строго сказал старший, у которого куртка была пошита более искусно. — Это понятно, раз у вас организация, значит, процесс обязателен. А всякий процесс имеет целью изготовить конечный продукт, этому нас Маркс и Адам Смит учили. А конечный продукт должен иметь свою стоимость. Короче, мы ваша крыша, хотите вы этого или не хотите. Давай начальника, я ему о наших условиях сообщу.

— А вы уже опоздали, — благодушно сказал Скрябин. Ему было благостно и хорошо, как всегда бывает человеку, который, попав в неприятности, все-таки ухитряется перевести стрелки на кого-то другого. — У нас уже есть крыша. Вон они — в соседнем кабинете сидят!

Рослые парни в куртках с воплями возмущения ринулись в соседний кабинет, на ходу доставая пистолеты. В соседней комнате поднялся галдеж, слышен был резкий возмущенный голос Каршона, ему грубо возражал старший из братков, а остальные просто вторили им, отчего даже фраз отдельных разобрать невозможно было — так, скандальчик из незаказанных, какофоническая оркестровка для концерта со скрипкой.

Затем на мгновение наступила тишина, а потом в соседнем кабинете беспорядочно захлопали выстрелы. В ожидании, когда выяснение чужих отношений закончится, Скрябин принялся листать журнал «Свиноводство», оставленный на столе Иммануилом Каршоном. Глаз выхватил фразу из текста. «При правильном уходе, — гласила фраза, — свинка может за короткое время набрать значительный вес, а это, в свою очередь, после забоя обещает собственнику значительную прибыль». Последняя страница журнала, судя по всему, предназначалась детям. На ней был изображен игрушечный поезд из разноцветных вагончиков, в которых сидели розовые веселые свинки и распевали:

Нас везут на комбинат, комбинат!

Потребитель будет рад! Будет рад!

Дверь в кабинет Каршона открылась, и два туберкулезного вида комлитчика за руки и за ноги вынесли из кабинета первого братка. Кожаной куртки на нем не было. Следом на пороге появился Иммануил Каршон. Вид у него был потерянный.

— Уборщица в этом доме есть? — поинтересовался он и хрустнул длинными худыми пальцами. — Прибрать надо!

Остановился рядом со столом Скрябина, расстроенно вздохнул и пробормотал:

— Торопливые они у меня. Вот так люди иной раз и создают себе смертельных врагов — стрелять начинают, вместо того чтобы умные и содержательные беседы вести.

Глава третья

А ночью уже к Скрябину пришли.

В дверь постучали ближе к полуночи. Скрябин, позевывая, шел к двери и все гадал, кого это принесло так поздно?