Читать книгу - "Змий из 70 III - Сим Симович"

для нее ядом. Она постоянно умирает, Ал! Гибнет в пламени моих войн. Задыхается от моих вирусов. Взрывается в моих поездах…

Слова повисли в воздухе. Змиенко замер. Сердце хирурга, до этого момента бившееся в ровном, мертвом ритме, внезапно пропустило удар.

Взрывается в поездах.

Кровавая баня в августе. Семь вагонов, ушедших под откос. Триста разорванных на куски, искалеченных жизней. Люди в серых плащах, забирающие тела из реанимации.

— Четвертый вагон, — прошептал Алфонсо. Голос хирурга сорвался, превратившись в сиплый шелест. — Один-единственный пассажир…

Крид медленно перевел на него свои мертвые, выцветшие глаза. В них больше не было секретов. Только зияющая, пульсирующая пустота.

— Да, хирург. Тот самый генетический паттерн. Девушка, возвращавшаяся с Балтики, — слова бессмертного звучали как стук земли о крышку гроба. — Я вычислил ее. Я нашел ее снова. Но я знал, что не могу просто подойти к ней. Мой мир — это яд. Я решил вырвать ее из системы незаметно. Пустить под откос состав скорого поезда «Ленинград — Рига». Рассчитать взрыв так, чтобы четвертый вагон просто сошел с рельсов. Чтобы в суматохе массовой катастрофы мои люди тихо и бесследно изъяли ее тело под предлогом государственной безопасности, и я мог бы спрятать ее здесь. В идеальном, стерильном бункере. Защитить от энтропии.

Виктор судорожно вздохнул. Его плечи опустились.

— Но мои инженеры ошиблись в расчетах тротилового эквивалента. Или ветер изменил направление взрывной волны. Вагон не просто сошел с рельсов. Его разорвало в клочья. Когда мои люди привезли мне тела… я снова держал на руках переломанную куклу. Осколок вагонной обшивки перебил ей позвоночник. Я убил ее. Снова. Пытаясь спасти, я разорвал ее на куски.

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Был слышен только монотонный писк аппаратуры жизнеобеспечения на минус шестом ярусе, пробивающийся сквозь вентиляционные шахты.

Ал Змиенко, сломанный окончательно, сидел за столом, глядя на бессмертного бога бункера. Иллюзия всемогущества рухнула. Крид не был гениальным, холодным стратегом, пускающим поезда под откос ради великих геополитических целей. Он был обезумевшим от горя, спятившим от тысячелетнего одиночества животным, которое, пытаясь защитить бабочку, раздавило ее вместе с тридцатью сотнями случайных людей.

Врач ненавидел его за этот теракт. Он ненавидел его за то, что провел четырнадцать часов в крови по локоть, сшивая разорванное мясо невинных жертв.

Но сейчас, глядя на эту раздавленную, бессмертную оболочку, хирург не чувствовал ни гнева, ни жажды мщения. В его груди, в той самой вымороженной пустоте, оставшейся после прощальной записки Софии, расцветало странное, пронзительное, почти патологическое сочувствие.

Алфонсо понял его. Он понял эту безумную, разрушительную математику. Разве сам врач не пожертвовал своей человечностью, не превратился в бездушную машину, разве не согласился резать химер в подземелье — и всё это только ради того, чтобы спасти свою Софию? Он тоже пытался спрятать любимую женщину от мира. И его попытка тоже увенчалась крахом — София сбежала, не выдержав его ледяной брони.

Они были отражениями друг друга в кривом, окровавленном зеркале. Два палача, чья любовь оказалась более токсичной и смертоносной, чем любая ненависть.

Змий больше не считал куратора богом. Он считал его неизлечимо больным пациентом. Пациентом, чья болезнь — вечность — причиняла невыносимые страдания не только ему самому, но и всему окружающему миру.

Алфонсо промолчал. Он не стал бросать обвинений, не стал читать мораль о тристах погибших. Мораль была мертва. Хирург просто смотрел на Виктора и понимал, что этот человек должен умереть. Не из мести. А из милосердия. Бесконечный цикл его безумия должен быть прерван, иначе он пустит под откос всю планету в попытке поймать очередной генетический призрак.

Врач принял диагноз. Теперь оставалось лишь выписать рецепт.

Исповедь была окончена. В ней не осталось ни пафоса всемогущества, ни жалких попыток оправдаться. Слова, выжегшие остатки кислорода в кабинете, осыпались на паркет тяжелым, радиоактивным пеплом. Иллюзии рухнули, обнажив истинный, чудовищный каркас этой подземной империи: она была выстроена не ради контроля над миром, а ради одной-единственной, бесконечно повторяющейся и вечно ускользающей тени.

Виктор тяжело, словно на его плечи внезапно обрушилась вся гравитация планеты, поднялся из кресла. Бессмертный куратор больше не смотрел на хирурга. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в ту самую нигилистскую тьму, о которой он говорил минутой ранее.

Он подошел к массивному хьюмидору из испанского кедра, стоявшему на краю дубового стола. Откинул тяжелую крышку. В воздухе, перебивая запах спирта и старой кожи, разлился терпкий, пряный аромат ферментированного табачного листа. Из недр ящика Крид извлек огромную, маслянисто поблескивающую в свете лампы кубинскую сигару.

Алфонсо молча наблюдал за каждым его движением. Врач не пытался заговорить. Любые слова сейчас — слова утешения, осуждения или философского диспута — прозвучали бы нелепо, пошло и плоско на фоне разверзшейся перед ним бездны чужого безумия.

Куратор взял со стола стальную гильотинку. Раздался сухой, резкий щелчок, отсекающий кончик сигары. Затем бессмертный чиркнул длинной каминной спичкой.

То, что произошло дальше, заставило гениальный, выдрессированный на физиологических константах мозг хирурга содрогнуться от первобытного, биологического ужаса.

Виктор поднес пламя к табаку. Но он не стал раскуривать сигару короткими, размеренными затяжками, смакуя вкус. Вместо этого куратор сделал один колоссальный, нечеловеческий, непрерывный вдох.

Грудная клетка древнего бога расширилась до пугающих размеров. Огонек на конце сигары мгновенно вспыхнул ослепительным, раскаленно-вишневым светом, превратившись в миниатюрную доменную печь. Плотный, скрученный вручную табак начал исчезать с невероятной, невозможной скоростью. Дорогой кубинский лист на глазах осыпался серым, ломким столбиком пепла.

Ал завороженно смотрел, как двадцатисантиметровая сигара уничтожается за несколько секунд. Дым не выходил наружу. Крид втягивал в себя всё. Концентрированный никотин, смолы, угарный газ — токсичный коктейль, способный вызвать мгновенную остановку сердца или тяжелейший спазм дыхательных путей у любого живого существа, с ревом врывался в его бессмертные легкие.

Это был акт чистейшего, абсолютного физиологического насилия над собственным организмом. Акт саморазрушения, возведенный в степень гротеска.

Сигара обратилась в прах, обжигая пальцы куратора, но он даже не поморщился. Виктор бросил тлеющий окурок прямо в хрустальную пепельницу и потянулся к недопитой бутылке ямайского рома.

Бессмертный не стал выдыхать дым. Он плотно сжал губы, запрокинул голову и приложился к горлышку. Темная, густая жидкость полилась в его горло, смывая ядовитый пепел и гарь прямо в желудок. Он выпил всё, что оставалось в пузатой бутылке, до последней капли, и лишь после этого с силой, со свистом выдохнул.

Из его рта и ноздрей вырвалось густое, сизое облако, окутавшее его лицо непроницаемой, призрачной