Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

Купец, на таком расстоянии было не разобрать, но чьи это люди, я знал и так: Крылов видел их на сопках ещё прошлой ночью. Под сопкой, по полевой дороге, шагом шёл японский разъезд. Между ними было меньше версты, и никто ни в кого не стрелял.

Японец заплатил Купцу за сегодняшний день много — так передал его посыльный, а что именно японец купил, посыльный тогда не сказал. Теперь я это видел: купил, чтобы Купец стоял на гребне и смотрел. Мой долг ему был закрыт серебром ещё у фанзы под сопками, и, кроме закрытого долга, ничего у меня с ним больше не было. Был у меня в той жизни подрядчик с краном, которого мы вызвали на сход двух полувагонов. Он приехал, поставил кран на бровке и простоял так до вечера, глядя, как мы подклиниваем вагоны домкратами: в договоре у него был подъём, а подклинки в договоре не было. Купец стоял на своей бровке по тому же договору, и чтобы он с неё сошёл, нужен был новый, а нести его было некому, кроме Павла.

Планшет Мори лежал у меня в сумке с южного перегона. В нём были японские листы, которых никто из нас не читал, и отдельным конвертом китайская бумага, которую неделю назад прочёл мне Павел. Ночью я сел с планшетом на пол в коридоре, у лампы, заставленной от окон ящиком, и вынул японские листы. Их я убрал к себе: что бы в них ни было, читать их должен был штаб, а не Купец. Китайскую бумагу я вложил в пустой планшет и застегнул клапан.

Павел сидел у стены напротив, обхватив колени. Синяки у него сползли к скуле, но говорил он уже без труда.

— Ты её читал, — сказал я. — Скажи ещё раз. Коротко.

— После дела людей Купца не нанимать. Не платить. Кончить с ними. Подпись капитана Сакаи и его печать.

— Покажешь Купцу эту бумагу. Эту самую, с печатью. На словах её не пересказывай, японских листов не обещай.

— Печать он знает. — Павел посмотрел на планшет. — Что сказать от вас?

— Скажешь так. За помощь поручик заплатит после выхода. Сколько — пусть назовёт сам, торговаться будем, когда выйдем. Суммы не называй. Я её не знаю, и ты не знаешь.

— После выхода. Сумму назовёт он сам. — Павел поправил рукав, хотя писать было не на чем. — Ещё?

— Деревни, которые платят ему за защиту, не трогать. Ни подвод, ни постоя, ни фуража.

— «Не трогать» — кто не тронет? Вы? Ваша команда? Армия?

— Я и мои люди. За армию поручик не отвечает. Так и скажи.

— За армию поручик не отвечает, — повторил Павел. — Он спросит, сколько стоит обещание человека, за спиной у которого армия, за которую он не отвечает.

— Тогда покажи ему, чем собирался заплатить японец.

Крылов ждал нас в жилье у заднего окна. Окно выходило в канаву, канава — в траву, а за травой начиналась северная тропа, по которой Павел уже ходил с его людьми.

— Окно. Канава. До травы в рост не вставать, — сказал Крылов Павлу. — Сядь.

— Зачем?

— На дорожку.

Павел сел на ящик. Крылов сел рядом, положил руки на колени и стал смотреть в пол, а у окна солдат, набивавший обоймы, тихонько засвистел сквозь зубы что-то плясовое.

— Не свисти, — сказал Крылов, не поднимая головы. — Денег не будет.

Павел, которому этой ночью предстояло торговаться о деньгах, обернулся к солдату, и тот замолчал на полуноте. Потом Павел сунул планшет под пиджак, застегнулся на все пуговицы и перелез через подоконник. В канаве плеснуло, зашуршала трава, и стало тихо. Павла я однажды запер за то, в чём он не был виноват, а из-под моего замка его увели и вернули избитым. Теперь я отправлял его одного к человеку, который ничего ему не был должен, с бумагой, за которую японцы убили бы его на месте.

Около полуночи часовой у крыльца крикнул:

— Ваше благородие! С площадки идут! С белым!

Я подполз к щели над столом. Из темноты за приёмным путём в слабый свет от крыльца медленно выходил человек с палкой, на которой висела белая тряпка — судя по бахроме, полотенце. Шёл он не прячась, палку держал высоко, и фуражку я узнал раньше лица: телеграфистская, та самая, которую Павел запомнил в ночь, когда его уводили. Потом человек вошёл в свет совсем, и я увидел узкое лицо, редкие усы и карандаш за ухом. Карандаш так и торчал у Данилова за ухом, будто он на минуту отошёл от аппарата поужинать.

Впустил я его до порога и не дальше. Фомин встал у двери с винтовкой. Крылову я шепнул смотреть на восток, пока гость будет говорить: гость был из тех, кто говорит долго. Борис Иванович вышел из аппаратной с лампой в здоровой руке, увидел, кто стоит на пороге, и поставил лампу на пол.

— Добрый вечер, Михаил Викторович. Борис Иванович, моё почтение. — Данилов снял фуражку, подумал и надел обратно. — Вы только не стреляйте, господа. Я нынче с полотенцем, а полотенце, сами видите, станционное, за него Борис Иванович с меня ещё спросит.

— Говори, с чем пришёл.

— С предложением. — Данилов переложил палку в другую руку. — Капитан Сакаи велел передать: рабочих отпустят. Господина Петрова, путейцев, всех, кто не военный. На север, по полотну, с вещами, никто их не тронет, капитан даёт слово. Нужен только поручик Ладыгин. Вы, Михаил Викторович. Один.

— А солдат? — спросил Фомин от двери.

— Про солдат мне не сказано, — ответил Данилов и улыбнулся Фомину приятно и виновато.

Цена была названа ясно: один поручик за всех, кто не носит винтовки. С секунду я взвешивал её всерьёз. Путейцы Петрова воевать не нанимались, одного из них уже ранило, а по полотну до выемки пешком было часа полтора ходу. Только Сакаи покупал не путейцев. Солдат он в цену не включил, про машину промолчал, а дом, из которого ушли бы путейцы и увели бы поручика, Фомину пришлось бы держать без меня до той самой машины, про которую Сакаи молчал.

Ответил я Данилову в четыре слова. Ни одного из них Вера Николаевна не приняла бы к передаче по телеграфу.

Данилов моргнул.

— Так и передать?

— Так и передай.

— Слово в слово не возьмусь, Михаил Викторович. — Он развёл руками, и полотенце качнулось. — Капитан по-русски говорит лучше нас с вами, а этих слов, боюсь, не знает, придётся объяснять. Может, записочку? Я снесу, мне не трудно.

— Записок