Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— Не знаю. Белову туда два часа, там выгрузка, вода, дрова и обратно. Сколько выйдет между — не скажу. Врать вам не стану.

— Это я заметила, — сказала она. — С некоторых пор.

— Тогда и это скажу прямо. Садитесь в вагон, Вера Николаевна. Это приказ.

Она сняла сумку с подножки, поставила её в вагон, на пол у двери, и выпрямилась.

— Хорошо. Я поеду, потому что это работа, а не потому, что вы приказали, — очень вежливо сказала она. — И если на какой-нибудь станции мне подадут бумагу от вашего имени, я её тоже проверю.

— Проверяйте.

Мимо шла Марья Тимофеевна с чайником и раздавала чай в каждую дверь, не спрашивая, кто хочет. Вере она сунула кружку молча. Вера подержала кружку в руках, отдала её мне и полезла в вагон, не оглядываясь. Чай был горячий и такой сладкий, что ложка бы стояла. Я выпил его в три глотка и вернул кружку Марье Тимофеевне пустой.

У будки Борис Иванович отдавал Белову разрешения. Бумаги он подал две, сложенные вчетверо, двумя пальцами здоровой руки: другая висела на перевязи. Потом он подождал, пока Белов спрячет обе во внутренний карман и застегнёт пуговицу.

— До промежуточного разъезда перегон за вами, Савелий, туда и обратно, другого движения на нём не будет. Дальше на север — по допуску с разъезда, там спросите. Вторая бумага — на возврат, подлинник ваш, а станционный экземпляр будет лежать у меня на столе, на своём месте. — Он поправил очки. — Однако пойдёте только по сигналу поручика. Это у меня тоже записано.

Потом он повернулся ко мне и вынул из кармана кусачки.

— Вы ночью просили инструмент, поручик. Линейные. Числятся за разъездом.

Он раскрыл книжку, прижав её перевязанной рукой к груди, и подал мне карандаш. Я расписался, приложив книжку к стенке тендера.

— Вернёте — вычеркну, — сказал Борис Иванович.

Крылов со своими четырьмя ждал у водокачки. Перед выходом он присел на штабель старых шпал, посидел, сколько положено, глядя себе в колени, а четверо стояли вокруг и ждали, никто его не торопил. Потом он встал.

— Пошли.

Винтовку я взял у Фомина из резерва, а наган убрал в кобуру и застегнул клапан. Фомин уже разводил своих вдоль рампы и к станционному дому:

— Ты — к углу! Ты — за мешки! Головы не высовывать!

Мы вышли за северную горловину и спустились с насыпи на западную сторону, в траву. Сзади у рампы дышала машина Белова, ровно и тяжело, как дышала у него всегда перед подъёмом, а потом её стало не слышно за складкой.

Западная тропа шла ниже насыпи, по складкам. Насыпь справа закрывала нас от сопок, а складки — от всего остального. Трава стояла по пояс, мокрая от росы; скоро я вымок до ремня, а потом перестал это замечать. Крылов шёл первым и не оглядывался. Где складка мелела, он приседал и ждал, пока мы подтянемся, а потом опять шёл, быстро и без звука. Солнце поднималось на востоке, за насыпью, и стоило высунуть голову над травой, било прямо в глаза. Японцам на сопке оно светило в спину.

Шли почти час. Потом Крылов лёг и показал рукой: дальше ползком.

От последней складки до моста оставалось шагов сто с небольшим голой земли — пологий откос и сухое дно ложбины в трещинах. Мост был маленький, в один пролёт на двух каменных устоях; снизу, из травы, он казался ещё меньше, чем был. За ним поднималась сопка, пологая, в камнях и кустах, с голым гребнем, над которым висело солнце. Я вынул бинокль, который остался мне от Мори под Чёртовым мостом, и лёг рядом с Крыловым.

Под пролётом, у восточного устоя, была вырыта яма, над ней торчали две фуражки. Из-под балок по камню того же устоя спускалось что-то тёмное и тонкое и уходило по дну ложбины на восток, к кустам у подножия сопки. На гребне против солнца ничего нельзя было разглядеть, кроме того, что там кто-то есть.

— Двое в яме, — тихо сказал Крылов. — Наверху ночью курили трое. Сейчас не курят.

Сопку брать было нечем. Шестеро снизу против гребня, на который надо лезть в гору, против солнца и по камням, — такое в той жизни называлось у нас «героически, но без допуска». После такого героизма я писал объяснительные за живых и рапорты за мёртвых. Сопка нам и не была нужна. Нам нужен был провод, а он лежал внизу, в ложбине, и сторожили его двое.

— Вы двое — здесь, — сказал я. — Ты бьёшь по яме, ты по гребню. Попадёте или нет — неважно, лишь бы головы не поднимали. Антон, мы с тобой и эти двое — к западному устою, перебежками. Провод под пролётом.

— Есть.

Первыми ударили наши из складки. В яме кто-то вскрикнул, а с гребня тут же ответили сухо, раз и другой, и пули зашлёпали в откос насыпи у нас над головами. Я вскочил и побежал. Через двадцать шагов я грохнулся грудью на сухую глину и разбил губу о приклад, во рту стало солоно. Справа Крылов уже лежал и бил по яме. Я поднялся, пробежал ещё и снова лёг. С гребня по склону, пригибаясь, бежали вниз двое, к камням на полдороге. Я понял зачем: оттуда ложбина под пролётом просматривалась насквозь.

Под пролётом было сыро и сумрачно после солнца, пахло мокрым камнем. Яма была шагах в пятнадцати, у восточного устоя. Из неё поднялся японец с винтовкой, Крылов выстрелил первым, и японец сполз обратно в яму. Второй выскочил с другой стороны и побежал вверх по склону, к камням. Наши из складки ударили по нему оба, но он добежал, рухнул за камень, а через минуту оттуда выстрелил.

Я прополз под пролётом к восточному устою. В яме лежал японец лицом в глину, винтовка под ним. Провода спускались из-под балок по камню устоя у самой ямы и уходили по дну ложбины на восток, к сопке, кое-где присыпанные землёй. Что было увязано там, наверху, под балками, я разглядывать не стал. Я не сапёр, под балками мне делать было нечего. Мне нужен был провод.

Я перекусил провода у самого устоя, прополз вдоль них несколько шагов, перекусил ещё раз и выдернул кусок из земли. Так у нас на дистанции резали медный кабель воры: никогда в одном месте, всегда с куском, чтобы связисты не скрутили концы за пять минут. Три зимы я ловил этих умельцев вместе с транспортной полицией, а теперь сам лежал под мостом с казёнными кусачками и чужим