Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

к телефону, который в его спальне стоял на отдельном столике у двери, и попросил соединить его с Белым домом, защищённой линией, через подводный кабель. Колвилл стоял у двери и ждал, потому что таково было его место в эти минуты — ждать, не вмешиваясь, и не уходить, пока не отпустят. Черчилль сел в кресло у телефона и стал ждать соединения, и в эти полторы минуты ожидания, пока техник в Лондоне перезванивал техника в Нью-Йорке, а тот звонил оператора в Вашингтоне, премьер-министр Соединённого Королевства смотрел в окно, за которым ничего не было, потому что Лондон был затемнён, и за затемнением шёл декабрьский дождь, и за дождём была ночь, и за ночью лежала Атлантика, через которую сейчас шёл его собственный голос в виде электрических колебаний по медному проводу на дне океана.

Рузвельт ответил со второго гудка.

— Уинстон.

— Франклин.

Черчилль закрыл глаза и сделал паузу, не такую, какие делают для эффекта, а такую, какую делают, когда ищут точные слова в обстоятельствах, для которых точных слов в нашем языке не существует.

— Вы знаете.

— Знаю. Донован доложил час назад. Я ждал вашего звонка.

В трубке стояла та телефонная тишина дальней линии, в которой слышен лёгкий гул кабеля, и в этом гуле слышалось биение Атлантики, и в биении Атлантики — всё, что лежало между двумя стариками на двух сторонах океана: возраст, усталость, две системы, которые формально были союзными, фактически — расходящимися, и в каком-то главном смысле — родственными, как двоюродные братья из разных ветвей одной большой семьи.

— Франклин. Бек не пришлёт ноту.

— Знаю.

— Без ноты нет голосования.

— Знаю.

— Что вы собираетесь делать?

Пауза. Длиннее, чем все предыдущие. Черчилль слышал, как Рузвельт переложил трубку с одного уха на другое, и слышал шорох простыни — Рузвельт сидел в постели, как сидел и сам Черчилль, потому что война не выбирает, в каком положении человека ей застать, и оба собеседника в эту ночь оказались в постели, и оба перешли в халаты, и оба разговаривали через океан так, как разговаривают через стол на кухне.

— Уинстон. Конгресс не проголосует за войну с Германией, которая только что свергла нацизм. Общественное мнение видит: немцы сами справились. Зачем посылать американских мальчиков умирать в Европу, если европейцы разобрались сами?

— Немцы не разобрались. Немцы поменяли безумца на генерала. Генерал опаснее.

— Для вас да. Для моих избирателей нет.

Черчилль почувствовал, как в животе у него медленно сжимается что-то твёрдое и холодное, не от страха перед Беком и не от обиды на Рузвельта, а от того узнавания, которое приходит в редкие минуты жизни и которое оба собеседника в этот момент испытали одновременно, потому что узнавание это было о том, что между ними уже пролёг порог, через который ни один из них в эту войну не перешагнёт. Порог состоял в том, что у Соединённых Штатов одна война, а у Соединённого Королевства другая. У Соединённых Штатов — Тихий океан. У Соединённого Королевства — Атлантика, Африка, Европа, и в Европе — Германия, и в Германии — Бек.

— Ленд-лиз? — спросил Черчилль, и спросил он не потому, что в ответе сомневался, а потому, что в эту минуту нужно было что-то сказать, иначе пауза заняла бы не телефонные секунды, а что-то такое, чему между двумя главами правительств не должно быть места.

— Ленд-лиз продолжается. Это коммерция, не война. Конгресс одобрил поставки и Британии, и России; поставки идут и пойдут. Алюминий, бензин, грузовики, порох. Я завтра отдам распоряжение увеличить русским алюминий вдвое, грузовики втрое. Но войск в Европу не будет, Уинстон. Не сейчас. Может быть, не вообще.

«Может быть, не вообще.» Черчилль повторил эти слова про себя по-английски, потом по-французски, потом по-латыни — у него была старая привычка, выработанная ещё в Хэрроу, переводить важные фразы на три языка, чтобы убедиться, что понял их во всех смыслах. Во всех трёх языках слова означали одно и то же: что Соединённые Штаты в европейскую войну не войдут, и что Британии придётся либо сражаться одной, либо договариваться с Беком, и что между этими двумя вариантами Британия выберет второй, потому что первый ей не по силам, и что после того, как она выберет второй, Европа будет принадлежать России — Россия одна разобьёт Германию, Россия одна войдёт в Берлин, Россия одна продиктует послевоенный порядок, — и что Соединённые Штаты в этом порядке окажутся не первой державой мира, как они мечтали, а одной из двух, и второй, и до конца двадцатого века это и будет так, и так оно будет, и так.

— Франклин.

— Да, Уинстон.

— Не делайте этого.

— Уинстон. Я не делаю. Это делает Конгресс. Конгрессу я не указ.

— Указ, Франклин. Вы знаете, что указ.

Снова пауза. Черчилль услышал, как Рузвельт улыбнулся — улыбку через океан услышать нельзя, но он услышал её, потому что знал Рузвельта восемнадцать месяцев и научился различать в его молчании оттенки.

— Уинстон. Доброй ночи. Утром Гопкинс пришлёт вам депешу с конкретными цифрами по ленд-лизу. Будем посылать всё, что сможем. Воюйте. Победа будет ваша. И русская. Не наша. Простите.

Связь оборвалась. Черчилль положил трубку, посидел минуту, не двигаясь, и потом встал и подошёл к окну. Колвилл, всё ещё стоявший у двери, тихо сказал: «Сэр, что-нибудь нужно?», и Черчилль не ответил, потому что в эту минуту ничего из того, что нужно было, секретарь принести не мог, и оба это знали. Колвилл постоял ещё секунду и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Черчилль стоял у окна. За окном был Лондон, тёмный, мокрый, декабрьский. Где-то в тумане над Ла-Маншем работали патрульные «Спитфайры», возвращавшиеся с ночного рейда. Где-то в Атлантике шёл следующий конвой, и в этом конвое было четырнадцать кораблей, из которых, по статистике последних месяцев, до Мурманска или Архангельска доходило одиннадцать или двенадцать. Где-то в Африке стоял Роммель, выжидая, и за стояние Роммеля Черчилль платил каждый день фунтом стерлингов и одной британской жизнью. И нигде, ни в одной точке, кроме Тихого океана, не было ни одного американского солдата, который воевал бы с врагом Британии. Враг Британии теперь назывался Германия Бека, и врагом Соединённых Штатов он не был, и не будет, и в этом «не будет» содержалось содержание следующих двадцати, и тридцати, и пятидесяти лет, в течение которых Британия из империи превратится в среднюю державу,