Читать книгу - "Коридор кривых зеркал - Илья Владимирович Рясной"

площади мы свернули на улицу Долбожбана Карателя, бывшую Трудового Единства и Братства.

– А ничего, что мы в розыске, уважаемый служитель наук и просвещения? – обратился к профессору Абдулкарим. – Не боитесь скомпрометировать себя?

– Господи, но это такая мелочь, – небрежно отмахнулся профессор. – Это мирские проблемы. Мы же с вами служим истине! И только ей!

Вскоре мы вышли на Площадь национальной гордости, бывшую Площадь строителей шизопольского метро, на которую выходило тяжеловесное, с гранитными колоннами и башнями, здание Института лексического инжиниринга.

На площади шли активные работы. Куча народа в форменных красных жакетках коммунальных служб обступила подъёмный кран на гусеницах. Ещё несколько человек возились с солидным бетонным памятником метростроителям, что-то там откалывая отбойными молотками.

– Отличненько, – потёр руки профессор. – Всё-таки взялись. Долго раскачивались. У властей всё денег нет на культурное переустройство! Воруют. Считают, что это какое-то десятое дело.

– А что тут происходит? – полюбопытствовал я.

– Как что? Историческая трансформация памятников!

Оказывается, после лирианского владычества на Шизаде осталось огромное количество памятников. Средств Трудовая Республика на это дело не жалела, и памятники выходили убедительные, ядрёные такие, из мрамора, гранита и бронзы. Они, конечно, украшали города, вот только одна беда – ставились не тем героям. Всё каким-то мутным учёным, лирианским военным, рабочим, среди которых шмуркаль на шмуркале. Нет, новой Шизаде нужные новые герои. И вопрос с памятниками следовало решать радикально. Те, что были из металла – тут вопрос решился сам собой, большинство растащили на металлолом. Часть изваяний взорвали. А потом спохватились. Мало снести чужие памятники, надо ещё ставить свои. А денег нет. Ничего нет, кроме слов и пожеланий. Тут кому-то в мудрую голову пришла мысль и оформилась в три слова – историческая трансформация памятников. Вот стоит монумент основателю Лирианской Трудовой Республики. Зачем его сносить, такого большого и красивого? Отпилить голову и прикрепить на её место голову заслуженного карателя Людвига Окаянного. Или шмуркальский танк символически попирает гусеницами ордынское самоходное орудие. Зачем их сносить? Просто на поверженном орудии нарисовать лирианский герб, а на танке вывести гордый шизинский кукиш – и всё разом встанет на свои места.

Сейчас памятник метростроителям трансформировали в памятник героям Локского восстания. В Большую войну один из карательных шизианских батальонов взбунтовался из-за того, что ордынцы не дали ему всласть пограбить и зачистить от населения город на границе с Гордынией. В ответ ордынцы, подуставшие от не укладывающихся ни в какую логику зверств шизианских карателей, в воспитательных целях намотали на танковые гусеницы взбунтовавшийся батальон. Официальная историография назвала это восстанием – якобы каратели боролись за независимую Великую Шизаду и были коварно убиты. Это же дало основание новым историкам нахально утверждать, что каратели боролись против ордынских агрессоров.

Профессор остановился, скрестил руки на груди, критически глядя на трансформацию памятника метростроителям. И произнёс недовольно:

– Говорил я, зря это затеяли. Вон, конечно у того гранитного истукана можно заменить отбойный молоток на ружье, а у женщины лопату на гранату. И каски всем на головы. Но всё равно – видно же, что это обычные работяги, а не легендарные борцы за освобождение Шизады. Да, высокое искусство ваяния – это вам не вилкой суп хлебать!

– Как вообще можно воевать с памятниками?! – возмутился Абдулкарим. – Это же варварство!

Профессор озадаченно посмотрел на него.

– Не только можно, но и нужно, мой дорогой друг! Что есть памятники? Это часовые старого мира! Они не дают новому порядку, новому мышлению покорить территории, прежде всего, в сознании людей! Так что затянули с этими памятниками. Воруют, – развёл он руками, потом посмотрел на часы: – Ох, мы уже час как мы должны быть на месте!

Заведующий лабораторией возрождения истинного языка Махлюк Чугундий был огромен, как свинопотам, да и похож чем-то на это тотемное животное. Кожа у него была крашеная, то есть это был типичный перекрасившийся розовощёк, неулыбчивый, очень сосредоточенный и безумный. Его сопровождала высокая, измождённо худая дама с грязными белёсыми волосами, свёрнутыми в улитку на затылке. Её глаза были выпуклыми, как у рыбы. Разговаривая, она распахивала их ещё больше, так что они становились совершенно круглыми. Даму представили как леди Эпилептику – филолога-конструктора первой категории. Она была облачена в белый лабораторный халат.

– Язык – это как живое существо, – заунывно завела видимо не раз пропетую песню филолог-конструктор, приглашая нас пройти в святая святых – лабораторию, где оттачивается до блеска холодного оружия божественный язык Свободной Шизады. – Он рождается, живёт, развивается. Меняется.

Внутри филологическая лаборатория напоминала конструкторское бюро. В ряд шли столы с настольными компьютерами, на неудобных крутящихся офисных стульях сидели сотрудники в чистеньких беленьких сорочках с рунами. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами на разных языках.

Здесь царила творческая атмосфера. Время от времени кто-то победно кричал:

– Меня осенило, друзья! Это будет посильнее, чем ваше обычное сено-солома!

Между тем, ведя нас по залу, филолог-конструктор вещала, все больше распаляясь:

– Наша задача не только вернуть нашему языку, самому древнему в знакомой нам части Вселенной, былое величие, но и помочь ему расти.

Я хотел было спросить, зачем крепнуть и расти, если язык и так самый древний в Галактике, но, посмотрев на одухотворённое лицо женщины, со своими колкостями лезть побоялся.

– Он должен освободиться от наносов и заимствований. Сбросить костыли. И идти самостоятельно! – торжественно изрекла женщина. – И на переднем крае этой титанической борьбы стоим мы, филологи-конструкторы!

– То есть вы выдумываете слова, – подытожил я.

– Мы не выдумываем. Мы ловим божественные звуки, тихо звучащие в душе народа Шизады, и переводим их в буквы слов, очищаем от грубого шмуркальского налёта и грязи. Вон, был самолёт. Что такое самолёт? Почему он сам летает, когда у него пилот? Обычное шмуркальское убожество, а не слово. А теперь это летач! Как звучит. Лета-а-ач, – растягивая гласные, блаженно протянула филолог-конструктор.

– Был автомобиль, – продолжила она. – Ну что это такое? Почему именно авто, если у него, скорее всего, ручной переключатель скоростей? А сейчас – железяч! Это слово вскрывает глубинную суть взаимоотношения человека и металла – основы нашей цивилизации! Вот ещё наши последние новации. Компьютер у нас теперь дураскопус. Телефон – оральникус. Телевизор – ругальникус. Заметьте, «ус» – это подзабытое и очищенное от пыли веков окончание протошизиан… Так, куруклярий – это теперь у нас сельский житель Шизады.

– Сногсшибательно, – не забывал кивать я.

Мне вторил Абдулкарим:

– Это фантастика! Феерия!

У меня создавалось стойкое ощущение, что те, кто придумывал новые слова, или сильно веселились, или принимали какие-то забористые наркотические вещества.

– Да, у нас получается всё медленно. Постепенно. Мы работаем аккуратно, но наступательно, по всем фронтам.