Читать книгу - ""Фантастика 2025-31". Компиляция. Книги 1-27 - Роман Корнеев"

а там… – он затянулся. – Там… пахнет плохо. Ко всему привык, а к запаху вот не сумел. Спасибо вам.

– За что?

– На меня не смотрят как на идиота.

– Вряд ли на вас и раньше смотрели как на идиота, – Эвелина потрогала волосы. Полночи придется волосы отмывать, потом сушить… и снова не выспится. – Вы для этого слишком… не знаю, как выразиться, но поверьте, они чувствуют силу.

– А вы?

И взгляд этот внимательный. И он все еще некрасив, только почему-то это обстоятельство не имеет значения.

– И я, – согласилась Эвелина и оперлась на руку.

– И… как вам?

– Нормально. В силе нет ничего плохого. Туда идемте. Если через переулок, то получится быстрее даже, чем на машине. Только… скажите, чтобы вас забрали.

– Я запомню дорогу.

– Нет. Порой здесь неспокойно. Ничего серьезного, но в кордебалете говорят, что грабят. Слегка.

Он только усмехнулся. Да, пожалуй, боевому офицеру меньше всего стоит опасаться уличных грабителей.

– Давно вы в этом городе?

– Всю жизнь. Правда, сначала мы жили в другом месте. Мама и бабушка. И еще отец, – при упоминании о нем Эвелина поморщилась. – Война сюда не дошла. Я помню это время, я ведь была достаточно взрослой. Помню, что мама уходила на завод, что бабушка тоже уходила. А у меня школа. И нужно было хорошо учиться. Правда, учебников не было… и диктовали нам учителя сами. И задачи тоже сами составляли. И еще писали мы не на тетрадях. Откуда в войну тетрадям взяться? Приносили старые, кто сохранил, и там писали между строчек. А еще на обоях тоже… у Валентины Ивановны целый рулон нашелся. Но, наверное, вам такое слушать смешно.

– Ничуть.

Ночной город дремал. Время не такое и позднее, но дома темны, и в редких окнах виднеются огни. А вот фонари горят, правда, их мало, и поэтому узкая улочка, протиснувшаяся среди домов, заполнена тенями.

– Пару раз случались бомбежки, но… тоже, как понимаю, на излете… как-то даже линия фронта подошла, и многие собирались уезжать. Бабушка тоже хотела. А мама сказала, что мы должны остаться.

– И вы остались?

– Да. Было… страшно, – в этом, пожалуй, Эвелина призналась впервые, что себе, что мужчине, который шел рядом. – Потом… мы ходили помогать. Растаскивали завалы. И пожары тушили. Набивали мешки песком. Еще что-то делали, не помню уже даже что. Не важно. Все ведь закончилось?

– Закончилось.

– А потом вдруг сказали, что победа. Ее так долго ждали, что просто не поверили сразу. А когда поверили… люди выходили на улицы. Все вдруг забыли про ссоры и обиды. Обнимались. Поздравляли. И тогда мне показалось, что теперь-то все будет иначе, что, если победа, значит, зло уничтожено, а добро победило. Что теперь до конца мира все будут со всеми дружить и помогать…

Она покачала головой.

– А что было потом?

– Вам и вправду интересно?

– Пожалуй, что да, – Матвей Илларионович стряхнул пепел. – Если лезу не в свое дело, то… извините. Я понимаю, что с женщинами нужно говорить о прекрасном. Но где я, и где прекрасное?

Эвелина фыркнула.

– Потом вернулся отец, и жить стало сложнее. Мама умерла. Он женился вновь. И мы оказались лишними. Пришлось уйти. Бабушка в театре подрабатывала. Уже не играла. Не брали. Но связи сохранились. Знакомства тоже. Меня вот выучила. Устроила. Правда… наверное, действительно следовало выбрать другую профессию.

– Какую, например?

– Понятия не имею, – честно призналась Эвелина. В другой профессии она себя не видела, но… и в нынешней ей остаться не позволят.

Сожрут, когда Матвей Илларионович уйдет.

– Ваш отец…

– Жив. Насколько знаю, здоров. Работает. Мы не общаемся. И вам не стоит.

– Не буду, – он все-таки улыбнулся. – Вы не устали?

– Нет.

Идти было… хорошо. И даже туфли больше не казались тесными, хотя, конечно, каблуки пострадают, но ободранные каблуки можно будет закрасить карандашом.

Или лучше краской?

Главное, что сейчас она, Эвелина, и вправду получала удовольствие и от прогулки, и от разговора.

– А вы?

– Отца я почти не помню. Ушел еще в гражданскую. А мать жива и здорова. В Москве она. Я вас познакомлю.

– Не стоит.

– Почему? – вполне искренне удивился генерал.

– Если вы её любите, то не лгите… и… когда-нибудь вы уедете…

– Когда-нибудь возможно, – он не стал отрицать, не стал убеждать, что останется здесь, с нею, что влюблен с первого взгляда или даже со второго. Эвелине подобную чушь часто говорили. – Но пока мне придется задержаться. Скорее всего, на полгода или год. Мое задание оказалось… не таким простым, как я думал.

Хорошо.

Значит, у нее есть еще время.

А Макарский обещал поставить леди Макбет. Вот ее Эвелина сыграла бы с преогромным удовольствием.

Они вышли на набережную. Как? Она не туда свернула? Случайно? Или ноги сами принесли? Извиниться надо, наверное. Или нет? Вода растянулась темным покрывалом, река ластится к бетонным берегам, трется холодными боками, шелестит.

И ветер здесь разгулялся, стал злее.

– Кажется, я немного заблудилась, – призналась Эвелина, глядя на воду. И вдруг предложила: – Хотите, я вам спою?

– Хочу.

– Не боитесь?

– Чего? – он смотрел не на воду, не на берег, но на саму Эвелину.

– Говорят, что мы можем заворожить своей песней, лишить разума… заставить сделать что-то…

– Это просто слухи, – отмахнулся Матвей Илларионович. – Но… я и вправду не отказался бы услышать песню птицы-гамаюн. Настоящей.

Что ж… тем более петь хотелось. Порой на нее находило такое вот… желание. И противиться ему не хотелось совершенно. И Эвелина, закрыв глаза, запела.

Тихо.

Едва ли не шепотом.

Это в зале нужен голос, а здесь… здесь река и без того слышит. И ветер замолчал, только щеку лизнул ледяным языком. Осень и вправду подобралась близко.

О ней Эвелина и пела.

И еще об одиночестве, которое осенью ощущается особо остро. О тоске. И невозможном счастье. О боли, без которой жизни не бывает. О душе и бездушии.

О городе.

Людях.

Она пела без слов, лишь голосом, как, наверное, поют лишь птицы, но зная, что в отличие от птиц, ее, Эвелину, проклятое дитя, поймут правильно. И когда то, дурное, давящее, заставляющее петь, иссякло, она замолчала.

Сгорбилась.

Обняла себя и подумала, что пальто все же стоит