Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

class="empty-line"/>

— Я понял. Командуй, Володя.

* * *

Полигон встретил их звенящей тишиной и космическим холодом. Минус тридцать пять. Степь была ровной, белой, бесконечной. Ветер сдувал снег, обнажая черную, промерзшую землю.

Их поселили в «жилом городке» — комплексе бараков на берегу Иртыша. Но работать предстояло на Опытном поле.

Когда они впервые приехали на «площадку», Хильда ахнула. Посреди голой степи стоял город-призрак. Четырехэтажные кирпичные дома, деревянные избы, мосты, железнодорожные пути с вагонами, даже станция метро.

Всё это было построено только для того, чтобы умереть.

— Декорации… — прошептала она. — Самые дорогие декорации в мире.

Вокруг домов стояли клетки. В них сидели собаки, овцы, свиньи. Живые индикаторы. Овцы, одетые в военную форму (чтобы проверить горючесть ткани), жались друг к другу.

Владимир почувствовал тошноту. Это было страшнее любого фильма ужасов.

Они начали установку камер. Точки съемки располагались в специальных бетонных казематах — «гусаках» — на разном удалении от эпицентра. Главная точка — всего в трех километрах.

— Камеры должны стоять здесь, — командовал полковник из научной группы. — Стекло защитное, пять сантиметров.

Владимир подошел к амбразуре.

— Пять сантиметров? — он повернулся к Зарецкому. — Вы смеетесь? Ударная волна вдавит это стекло внутрь вместе с камерой. А гамма-излучение засветит пленку еще до того, как гриб поднимется.

— Вы спорите с физиками, Леманский? — прищурился Зарецкий.

— Я спорю со смертью материала. Пленка чувствительна к радиации. Она почернеет. Весь ваш эксперимент пойдет псу под хвост.

— Что вы предлагаете?

— Свинец. — Владимир говорил жестко, безапелляционно. — Обложить камеры свинцовыми кирпичами. Оставить только узкую щель для объектива. И стекло — не простое, а с добавлением свинца. Иначе вы получите не огненный шар, а белый шум.

Зарецкий задумался. Ему нужен был результат.

— Дайте ему свинец, — бросил он полковнику. — И кирпичи. Пусть строит свои баррикады.

Следующие сутки они провели в бетонном каземате. Степан и Владимир таскали тяжелые свинцовые бруски, выстраивая вокруг камер защитные саркофаги. Хильда, дыша на замерзшие пальцы, смазывала механизмы специальной «арктической» смазкой (смесью, которую сама придумала на основе глицерина и спирта).

Она плакала от холода, но работала.

— Эта линза… — шептала она, протирая объектив замшей. — Она видела Берлин. Теперь она увидит конец света.

* * *

День Икс. Рассвет. Небо над степью было бледно-розовым, невинным.

Всех «лишних» эвакуировали на дальний рубеж. В передовом бункере, в 5 километрах от эпицентра, остались только оперативная группа, ученые и киношники.

Владимир, Степан и Хильда были в бункере. Здесь пахло сырым бетоном и озоном от работающей аппаратуры.

Зарецкий стоял у перископа.

— Готовность десять минут! — прохрипел динамик.

Степан стоял у пульта управления камерами. Его задача — включить рапид (высокоскоростную съемку) за секунду до взрыва. Если включить раньше — пленка кончится. Если позже — упустят момент детонации.

Хильда сидела на полу, закрыв уши руками. Владимир надел на неё и на Степана респираторы — «лепестки», которые он выбил у химиков.

— Не снимать! — орал он на них. — Что бы ни случилось, дышать только через ткань!

— Готовность одна минута! Всем надеть очки!

Владимир надел черные, непроницаемые очки, похожие на сварочные. Но он знал: даже они не спасут, если смотреть прямо.

— Пять… Четыре… Три… Два… Один…

Ноль.

Звука не было. Сначала был Свет.

Даже здесь, в бункере, без окон, свет проник повсюду. Он прошел сквозь щели, сквозь вентиляцию, казалось — сквозь сам бетон. Это была «слепая вспышка». На мгновение Владимир увидел кости своих рук сквозь кожу — как на рентгене. Весь мир стал пронзительно-белым, лишенным теней.

— Камеры! — заорал он.

Степан нажал тумблер. Бобины с пленкой закрутились с бешеным визгом.

А потом пришел Звук. И Удар.

Земля подпрыгнула. Бетонный пол ударил по ногам. С потолка посыпалась пыль и штукатурка. Бункер застонал, как живое существо, которого сжимают в кулаке.

— Автоматика! — крикнул Степан, глядя на приборы. — Камера номер два! Заело! Ленту перекосило!

Это была камера наружного наблюдения, установленная в амбразуре. Самая важная.

Степан, не думая, рванулся к выходу из аппаратной, в тамбур, ведущий к амбразуре.

— Я поправлю! Там ручное…

— Стой! — Владимир кинулся на него.

Он сбил друга с ног борцовским приемом, прижал к полу.

— Пусти! Кадр уйдет! — орал Степан, пытаясь вырваться. — Зарецкий убьет!

— Там смерть! — орал Владимир ему в лицо, удерживая за грудки. — Там сейчас рентген такой, что ты сгоришь за секунду! К черту кадр! К черту Зарецкого! Жить хочешь⁈ Хильду пожалей!

Степан замер. В глазах Владимира он увидел такой дикий, первобытный страх за него, что сопротивление исчезло.

Снаружи бушевал ад. Ударная волна сметала построенные дома, срывала мосты, превращала овец в пепел. Огненный шар, похожий на второе солнце, распухал, пожирая кислород.

Грохот стоял такой, что казалось — небо раскололось пополам.

А потом наступила тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышался только визг уцелевших камер, доматывающих пленку.

Владимир медленно отпустил Степана. Они оба тяжело дышали. Пыль висела в воздухе густым туманом.

— Живой? — спросил Владимир.

— Живой… — Степан потрогал ребра. — Ты мне чуть грудную клетку не сломал.

— Скажи спасибо. Если бы высунулся — через неделю хоронили бы в цинковом гробу.

Зарецкий оторвался от перископа. Он снял очки. Лицо его было серым, но глаза горели фанатичным огнем.

— Видели? — прошептал он. — Какая мощь… Какая красота… Вы сняли?

— Первая и третья работают, — доложил Степан, поднимаясь. — Вторая встала. Ударной волной заклинило.

— Плевать на вторую. Если первая сняла шар — этого хватит. Выходим. Надо забрать кассеты.

— Нет! — Владимир встал перед дверью. — Сидеть! Ждать дозиметристов. Там сейчас фон — сотни рентген. Никто не выйдет, пока пыль не осядет.

Зарецкий посмотрел на него с удивлением, переходящим в уважение.

— А вы, Леманский, командир. Хорошо. Ждем.

* * *

Они вышли через час. Степь изменилась. Снега не было — он испарился. Земля была черной, дымящейся, покрытой