Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

вора“ кричит».

Владимир улыбнулся. Степан уловил самую суть.

Леманский специально построил фильм так, чтобы разрушить стереотип «врага-инородца». В его фильме шпионом был самый русский, самый правильный, самый «свой» парень. А подозреваемыми, которые оказались невиновны, были «очкарик», «странная девочка» и прочие «нестандартные» личности.

Этим фильмом он подсознательно защитил свою семью. Он научил систему, что «странный» — не значит «враг».

— Клюет! — шепнула Хильда.

Поплавок дернулся и ушел под воду. Степан подсек. В воздух взлетел серебристый карась.

— Есть! — обрадовался Степан. — Ну что, Хильда Карловна, будет у нас сегодня уха. Царская.

Владимир смотрел на них, на спокойную реку, на заходящее солнце. Страх отступил. Паранойя ушла. Он не просто выжил. Он переиграл систему на её же поле. Он использовал заказ спецслужб, чтобы создать безопасное пространство для своих близких.

— Аля! — крикнул он в сторону дома. — Ставь чайник! Мы с уловом!

Из окна второго этажа выглянула Аля, помахала рукой.

Лето 1950 года продолжалось. Дача в Валентиновке стояла крепко, как крепость. И теперь у этой крепости была охранная грамота, подписанная самим Судоплатовым.

Владимир откинулся на траву, глядя в небо.

«Найди шпиона, — подумал он. — Мы нашли. И обезвредили его самым страшным оружием — правдой».

Альберт внутри него довольно усмехнулся. Реалити-шоу в сталинском СССР? Почему бы и нет. Если это спасает жизни.

Августовский вечер опустился на Валентиновку густым, синим покрывалом, расшитым первыми крупными звездами. Жара, мучившая Подмосковье днём, отступила, оставив после себя запах нагретой сосновой хвои, флоксов и остывающей земли.

На большой открытой веранде дачи горела та самая лампа с зеленым абажуром. Её свет очерчивал магический круг уюта, за пределами которого стрекотали кузнечики и шумели вершины сосен, но тьма внутрь не смела сунуться.

В центре стола, как пузатый медный идол, пыхтел самовар. На его боку, начищенном Степаном до зеркального блеска, плясало искаженное отражение всей компании.

Владимир Игоревич сидел во главе стола, расстегнув ворот рубашки. Перед ним стояло блюдце с горячим, крепким чаем — «купеческим», темным как янтарь. А рядом, в хрустальной вазочке, лежало нечто необычное для советского глаза 1950 года.

Это был не привычный белый рафинад и не колотая сахарная голова. В вазочке громоздились темно-коричневые, ноздреватые глыбы, похожие на обломки скал. Тростниковый сахар. Редкость, экзотика, подарок от кого-то из министерства внешней торговли, перепавший Владимиру после успеха «Игры».

— Экзотика, — протянул Степан, выпуская колечко дыма из трубки. Он сидел на ступенях веранды, прислонившись спиной к балясине. — Черный какой-то. Горелый, что ли?

— Не горелый, Степа. Натуральный, — ответил Владимир.

Он взял серебряными щипчиками неровный кусок, поднес к носу. От сахара пахло патокой, жженым солнцем и дальними странами, где океан лижет белый песок. Запахом будущего, в котором будут Фидель, Карибы и совсем другая история.

Владимир положил кусок в рот, не раскусывая сразу. Привычка пить чай вприкуску была у него от деда, из той, дореволюционной жизни, но вкус был новый. Густая, тягучая сладость с горчинкой смешалась с терпкостью чая.

— Попробуй, — Владимир протянул вазочку Ване.

Мальчик, сидевший рядом с Юрой и рисовавший что-то в альбоме, недоверчиво взял коричневый комок. Лизнул.

— Как ириска! — его глаза округлились. — Мама, он как конфета!

Хильда, которая штопала Ванину рубашку, сидя в кресле-качалке, улыбнулась. Она выглядела умиротворенной. Синее платье висело в шкафу, сейчас на ней был простой домашний халат, но в свете зеленой лампы она казалась самой красивой женщиной на свете — после Али, конечно.

— Это тростник, Ваня. Он растет там, где всегда лето. На Кубе.

— Ку-ба… — протянул Ваня, пробуя слово на вкус вместе с сахаром. — Далеко?

— Далеко. За океаном.

Аля подлила кипятка в заварочный чайник. Пар поднялся к абажуру, спугнув ночную бабочку.

— Странно всё это, — тихо сказала она. — Мы сидим здесь, под Москвой. Пьем чай с сахаром с другого конца света. А где-то сейчас…

Она не договорила. Не хотелось вспоминать про Корею, про бомбы, про страх.

— А где-то сейчас просто зреют апельсины, — закончил за неё Владимир.

Он сделал глоток из блюдца, чувствуя, как сахар тает на языке, отдавая свой карамельный дух. Это был вкус покоя. Вкус момента, когда не надо никуда бежать, никого спасать, ничего доказывать.

Степан выбил трубку о каблук сапога.

— Вкусный сахар, — согласился он, отламывая кусочек. — Душевный. Но наш, белый, он как-то… роднее, что ли. Понятнее. А этот — с хитринкой. Как ты, Володя.

Все рассмеялись. Смех был тихим, домашним.

Юра, уставший от игр, забрался к Владимиру на колени, положил голову ему на грудь и тут же, под мерный гул самовара и тихие голоса, начал засыпать. Владимир обнял сына одной рукой, другой держа блюдце.

Он смотрел на Алю, которая дула на свой чай, на Степана, который подмигивал Хильде, на Ваню, чьи губы были коричневыми от патоки.

Зеленая лампа светила ровно, не мигая. В этот момент, с привкусом кубинского солнца на губах и тяжестью спящего сына на руках, Владимир подумал, что если бы его спросили, ради чего он совершил тот прыжок во времени, он бы не стал говорить о великом кино или спасении мира.

Он бы просто показал на этот стол. На этот сахар. На эти лица.

— Еще чаю? — спросила Аля.

— Наливай, — кивнул он. — Ночь длинная. И хорошая.

Самовар уютно заворчал, соглашаясь.

Глава 22

Это был тот час, когда само солнце, кажется, останавливается в зените, чтобы перевести дух. Послеобеденное время на даче — время ленивое, тягучее, сонное. Детей уложили спать в прохладной мансарде. Степан ушел к реке проверять донки, прихватив с собой задремавшую над книгой Хильду.

Дом затих.

Владимир нашел Алю на веранде. Она перебирала собранную с утра лесную малину, и её пальцы были испачканы алым соком.

— Сбежим? — шепнул он ей на ухо, словно предлагал ограбить банк.

Аля вздрогнула, подняла глаза. В них плясали золотые искорки.

— Куда?

— В лес. Подальше от всех. Я знаю одну поляну. Там земляника еще осталась. И ни души.