Читать книгу - "Режиссер из 45г V - Сим Симович"

вина.

— Ешь, Алина. Здесь нет крыс.

Ешь все. Я куплю еще. Я куплю пекарню, если захочешь.

Она откусила хлеб. Жевала медленно, сосредоточенно, словно выполняя тяжелую работу.

— Ты стал богатым, Володя.

Она обвела взглядом комнату. Камин, шкуры, хрусталь.

— Очень богатым.

Мне давали читать газеты. Иногда. Для политинформации. Чтобы мы знали, как загнивает Запад.

Там писали про тебя.

«Предатель Родины». «Архитектор лжи». «Миллионер на крови».

Писали, что ты купил американских политиков. Что ты снимаешь кино, которое сводит людей с ума.

Это правда?

Леманский отрезал кусок мяса.

— Газеты врут, Алина. Ты же знаешь.

Но я действительно стал богатым.

И я действительно купил политиков.

Знаешь зачем?

— Чтобы жить вот так? — она кивнула на камин. — Чтобы пить вино за сто долларов и носить кашемир?

— Чтобы вытащить тебя.

Он отложил нож.

— Ты думаешь, они отпустили тебя по доброте душевной?

Нет.

Я купил тебя, Алина.

Я заплатил за тебя компроматом, который мог уничтожить половину правительств мира. Я шантажировал Кремль. Я угрожал Вашингтону.

Я построил эту империю, этот Камелот, этот чертов фильм — только ради одного.

Ради того, чтобы сегодня утром ты сошла по трапу.

Она замерла с куском хлеба в руке.

Посмотрела на него. Внимательно. Изучающе.

Как смотрят на незнакомца.

— Ты купил меня… — повторила она. — Как вещь. Как рабыню на рынке.

Значит, советская власть продает людей?

— Все продают людей. Вопрос цены.

Для них ты была врагом народа. Для меня ты — сам народ.

— А ты? — спросила она. — Кем стал ты?

Мы мечтали строить города Солнца, Володя. Мы хотели, чтобы люди были равны. Чтобы не было богатых и бедных.

А ты… ты стал капиталистом. Самым хищным из них.

Ты играешь человеческими слабостями. Ты используешь 25-й кадр?

— Я использую оружие врага против него самого.

Идеалы не работают, Алина.

Мы строили города Солнца, а нас посадили в клетки.

Я понял одно: свобода — это не лозунг. Свобода — это сумма на счете. И способность ударить в ответ.

Она отодвинула тарелку.

— Я не голодна.

Встала. Подошла к окну.

За стеклом темнело. Горы превращались в черные силуэты на фоне фиолетового неба.

— Ты чудовище, Володя, — сказала она, глядя на свое отражение. — Ты стал драконом, чтобы победить дракона.

Но что осталось от человека, которого я любила?

Того, кто рисовал эскизы на салфетках? Кто читал мне стихи?

— Он умер, — Леманский подошел к ней. Встал сзади, но не коснулся. — Он умер в тот день, когда тебя арестовали.

Вместо него родился Артур.

Король, который должен делать грязную работу, чтобы в королевстве был порядок.

Но он все еще любит тебя.

Драконы тоже умеют любить. Может быть, сильнее, чем люди. Потому что у них нет ничего, кроме сокровища.

Она обернулась.

В ее глазах блестели слезы.

Размахнулась.

Пощечина была слабой. У нее не было сил. Ладонь скользнула по его щеке, оставив теплый след.

— Не смей… — прошептала она. — Не смей говорить про любовь.

Ты жил в роскоши, пока я гнила в бараке. Ты снимал кино, пока меня били на допросах.

Ты… ты…

Она осела. Ноги подкосились.

Он подхватил ее.

Она зарыдала. Громко, страшно, по-бабьи.

Уткнулась лицом в его свитер. Вцепилась в плечи, царапая ткань.

Истерика. Катарсис.

Напряжение сложных лет выходило из нее с этим криком.

Он держал ее. Гладил по седой голове. Шептал что-то бессвязное.

— Тише… Я здесь… Я убью их всех… Тише…

Она плакала долго. Минут десять.

Потом затихла. Обмякла.

— Я устала, — прошепталу она. — Очень устала.

— Пойдем. Я уложу тебя.

Спальня на втором этаже.

Огромная кровать под балдахином. Матрас, набитый лебяжьим пухом. Белье из египетского хлопка.

Окно во всю стену, за которым сияли альпийские звезды.

Леманский уложил ее. Накрыл одеялом.

Она лежала неподвижно, глядя в потолок.

— Спи, — сказал он. — Я буду в соседней комнате. Дверь открыта. Степан внизу. Здесь безопасно.

Она закрыла глаза.

Он вышел, прикрыв дверь.

Спустился вниз. Налил еще виски.

Сел у камина.

Взял кочергу. Поворошил угли.

Разговор был тяжелым, но необходимым. Гнойник вскрылся. Теперь рана начнет заживать.

Она ненавидит его? Возможно.

Но она жива. И она рядом.

Ненависть — это чувство. Это лучше, чем пустота.

Он превратит ее ненависть в понимание. У него есть время. У него есть вечность.

Прошло три часа.

Ночь была глубокой. Тишина в доме стала абсолютной.

Леманский задремал в кресле.

Проснулся от странного чувства.

Тревога.

Он встал. Поднялся наверх.

Заглянул в спальню.

Луна освещала комнату.

Кровать была пуста.

Одеяло откинуто. Подушка не смята.

Холод пробежал по спине.

Окна? Балкон?

Он бросился к окну. Закрыто.

Где она?

Он спустился вниз.

Прошел в гостиную.

Камин почти погас. Тлели красные угли, давая слабый свет.

И он увидел ее.

Алина лежала на полу. На шкуре белого медведя, перед камином.

Свернувшись калачиком. Подтянув колени к подбородку. Руки спрятаны между колен. Поза эмбриона.

Она спала.

Она ушла с мягкой кровати.

Кровать была для нее слишком большой, слишком мягкой, слишком открытой. Опасной.

В лагере нары жесткие. В лагере безопаснее спать на полу, чтобы не упасть, когда тебя будут будить пинками.

Или она искала тепла от углей, привыкнув к буржуйке в бараке.

Она спала на полу в доме стоимостью миллион долларов.

В кашемировом костюме, но с привычками затравленного зверя.

Леманский стоял и смотрел на нее.

В этот момент он понял: он вытащил ее из тюрьмы, но тюрьма все еще была внутри нее.

Решетки были в ее голове. Холод был в ее костях.

Никакие деньги, никакие акции, никакие фильмы не могли купить лекарство от этого.

Он не стал ее будить. Не стал переносить на кровать.

Он снял свой пиджак.

Осторожно укрыл ее.

Потом лег рядом.

На пол. На шкуру.

Обнял ее со спины, согревая своим теплом.

Она вздохнула во сне, дернулась, но потом успокоилась, почувствовав спиной живое тепло.

Леманский смотрел на угасающие угли.

— Мы справимся, — прошептал он в темноту. — Мы научимся спать на перинах. Мы научимся есть вилкой.

Я перестрою этот мир под тебя, Алина.

Если тебе жестко спать на мягком — я сделаю весь мир жестким.

Если тебе холодно — я сожгу этот мир, чтобы тебя согреть.

Он закрыл глаза.

Нулевой меридиан. Точка отсчета.

Два человека на полу в пустом доме посреди снежной