Читать книгу - "РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский"

они спустились и взяли направление строго на восток. Казаки шли к Енисею, и идти им было три, а то и четыре дня.

И пошли. Саша шёл первым, Аким в семи метрах сзади, по уставу. Рации выкрутили на приём, в надежде, что хоть кого-то найдут, впрочем, они не очень на это надеялись. Если хоть кто-то был в эфире, то слышны бы были шумы, хоть какие-нибудь. А так… только унылый фон и всё.

Так и шли вдоль барханов, искренне удивляясь длинным лужам, что разливались между кучами песка. А по краям куч пачками тянулись, вылезали из грунта, что не завален песком, ровные и крепкие побеги колючки, и тюльпан рос клочками, прямо из воды. И стебли анчара лезли к свету.

Вот она — жизнь какая, ей только дай волю, и она попрёт даже, в казалось бы, безжизненной пустыне, где жара, бывает, до шестидесяти доходит.

Саблин очень этому буйству удивлялся. А Каштенков указывал стволом винтовки на что-то интересное, невиданное доселе, и после поворачивался к нему. Смотрел, видит ли Саблин всю эту красоту, и, когда убеждался, что Аким так же, как и он, удивлён увиденному, поворачивал голову вперёд, шёл дальше довольный.

И часа ещё не шли, когда, наконец, вышли на дорогу. Дорога шла с севера на юг, и им только нужно было её пересечь и идти дальше. На восток. Но пришлось задержаться.

В километре севернее они увидали БТР. Сначала, пока не разглядели его как следует, обрадовались. А чуть приглядевшись, чуть увеличив зум камер, поняли, что БТР завалился правыми колёсами в кювет. Почти перевернулся.

Пройти мимо казаки не могли. Мало ли, может, там помощь кому нужна. Пошли к нему, только с предосторожностями:

— Александр, — сказал Аким, вглядываясь в сторону БТР-а, — давай-ка боевым порядком пойдём, мало ли…

— Есть, двигаться боевым порядком, — отвечал Сашка, сразу перебегая на другую сторону дороги. И пошёл вперёд.

Теперь они продвигались по разным сторонам дороги, подходя ближе к машине. Первым Каштенков, Саблин на десять шагов после, на другой стороне дороги.

Оба внимательно оглядывались по сторонам. Ничего не случилось.

Дошли и увидели тело, валявшееся на дороге рядом с БТР-ом. То был казак, броня вся обгорела, от пыльника одни швы остались. Ткань истлела. Даже оружие обгорело, кругом десятки гильз. Не успели расстроиться, как нашли ещё одного мертвого, а в кабине БТР-а ещё и водитель мёртвый был. Его сколопендры ещё и обглодали, местами до костей, он же без брони был. Думали, хоть рацию в бронетранспортёре найдут. Не вышло, видно, кислота попала на аккумуляторы, изоляция потекла, они и полыхнули, а вместе с ними проводка и бак с горючим. Пока система пожаротушения сработала, вся электрика выгорела. Рация была мёртвой.

Тяжелее всего, хуже всего, было вытаскивать водителя. Они его брали, а он в руках разваливался. Сашка из кабины его подавал, матерился, ругался и говорил:

— Сколопендры, нечисть поганая… Буду всю жизнь убивать… Нет, не хочу без брони умирать, ну что это такое. Разве ж это дело? Твою мать…

Кое-как достали, чуть не по частям, но достали. Перепачкались все. Отмылись, воды было в избытке, в корме БТР-а двухсотлитровая канистра стояла.

Взялись копать казакам могилу. Уложили туда товарищей, насыпали холмик, поставили табличку. Ничего они не знали о погибших, только знали, что первая сотня. На БТР-е был номер и всё.

Как покончили с делом, Саблин спросил:

— Может, на север повернём, к станице?

Но по взгляду пулемётчика всё понял, когда тот ещё говорить не начал:

— К чёрту станицу, — чуть испугавшись, говорил Саша, — хватит с меня, нахоронился я уже, за все годы войны столько не хоронил, сколько за эти два дня, пошли на восток, к реке.

Саблин и сам не хотел идти к станице, просто предложил.

— К реке так к реке.

Казаки прятали лопаты в чехлы, закидывали свои тяжёлые ранцы на плечи, брали в руки оружие. Готовы были идти.

Глянули на карту. До реки оставалось ещё сто двенадцать километров. Быстро двигаться, так за три дня дойдут, если, конечно, не придётся больше никого хоронить. Сто двенадцать километров для пластуна не так уж и много, это степняки всё на моторах, да на моторах, а пластун… он треть войны пёхом проходит.

Пошли.

— Аким, — окликает его пулемётчик.

— Ну?

— Чего грустный?

— Не грустный я.

— Вижу, грустный. Что, казаков жалеешь?

— Нет, — Саблин начинал злиться на этого болтуна.

— Не жалей их, пусть их бабы жалеют. Они жили казаками и умерли казаками. Вот когда меня убьют, ты меня не жалей.

— Да не жалею я никого, — говорит Саблин. Сашка прав, не плачут казаки по павшим, то бабье дело.

— А чего такой кислый? — не отстаёт пулемётчик.

— Да не кислый я, — отвечает Аким, не знает он, как этот разговор прекратить, не нравится он ему. — Не люблю просто степь. В болоте привычнее. Не наше это место.

— Это да, — соглашается сначала Каштенков и тут же возражает: — хотя, какая нам разница, была бы у русского человека справная винтовка, так он везде выдюжит: и в болоте, и в степи. И Бог его знает, где ещё.

Аким пулемётчику не отвечает, хотя согласен с ним. Молча меряет шаги. Он думает о том, что и в поганой этой пустыне выжил бы, и дом поставил бы, и смог бы его защитить. Ничего… справился бы, осилил. Может, ещё не хуже степняков был бы.

Саблин сам не заметил, как стал напевать под нос себе дурацкую песню, и то ли слух у пулемётчика Сашки был удивительный, то ли Аким в микрофон коммутатора часть песни пропел, только Саша окликнул его:

— Слышь, урядник, а чего ты там под нос себе бурчишь?

— Да ничего, — через плечо крикнул Аким, он теперь шёл первым.

— Так я ж слышал, как же «ничего»?

— Говорю же — ничего, — настоял Саблин.

— Как же «ничего», если ты песню пел.

— Не пел.

— Пел, я ж не глухой.

— Какую ещё песню?

— Так вот эту…

И Каштенков запел, заорал дурак на всю степь:

На горе стоял казак,

Богу он молился,

Чтоб ружьё не подвело

Клинок не притупился.

А Саблин сам не хотел, но подхватил припев, только так, чтобы Каштенков не услыхал, одними губами пел вместе с пулемётчиком:

Ойся ты, ойся,

Ты меня не бойся,

Я тебя не трону,

Ты не беспокойся.

Главное — до реки добраться, а там видно