Читать книгу - "Солнце мёртвых - Роман Смирнов"

А за выход я прошу одного: постойте в стороне и не продавайтесь Западу раньше времени. Дёшево прошу. Дешевле не бывает.

Чиано молчал, и по лицу его видно было, что он лихорадочно пересчитывает и не находит подвоха, и от того, что не находит, тревожится ещё больше, потому что не бывает, чтобы великая держава просила так мало и давала так много, и за этим непременно должно что-то стоять. А стояло за этим только одно, чего Чиано разглядеть не мог: что русскому и вправду не нужно от Италии ничего, кроме как чтобы она не досталась другому. Но этого Сталин ему не сказал. Это он оставил себе.

— Мне нужно снестись с Римом, — произнёс Чиано наконец.

— Снеситесь, — сказал Сталин, поднимаясь и давая понять, что ночь окончена. — Только недолго, граф. Немец слабеет с каждой неделей, и с каждой неделей выход ваш стоит дешевле, а к тому дню, когда он рухнет совсем, не будет стоить уже ничего — тогда с вами и говорить никто не станет, возьмут даром. Товар ваш портится быстро. Торопитесь продать, пока покупают.

Графа увели теми же тихими дверями, какими привели. Сталин слышал, как затихли в коридоре шаги, как хлопнула где-то далеко внизу дверца машины, как заурчал и ушёл в ночь мотор, — и остался один.

Он не стал звать никого. Подошёл к окну, отвёл штору. За стеклом лежал предутренний Кремль, серый, стылый, с той особой пустотой, какая бывает в этот глухой час между ночью и рассветом, когда даже часовой у стены стоит как неживой. Сталин любил этот час, и не за красоту, красоты в нём не было, а за то, что в этот час никто ничего от него не хотел, и можно было думать без свидетелей.

А подумать было о чём. Он проиграл эту партию начисто, так, что противник ушёл, уверенный, будто выиграл, и в этом-то и состоял выигрыш. Чиано увозил в Рим ощущение чуда: русский, у которого он готовился вымаливать снисхождение, вместо снисхождения отдал ему полсредиземноморья и не взял ничего. Пусть везёт. Пусть в Риме радуются и не могут поверить своему счастью. Чем сильнее итальянцы уверятся, что обвели русского вокруг пальца, тем крепче сделают то единственное, что ему от них нужно, — выйдут из войны и станут в стороне. Человек бережёт то, что считает своей удачей, вдвое ревнивее, чем то, за что заплатил.

И всё же спокойствия не было. Была та сосущая неуверенность, которую он не позволял себе при госте и которая наваливалась теперь, в пустом кабинете, всей тяжестью. Он отдал слово. Пообещал вступиться на конференции, которой ещё нет, за приобретения, которых, если разобраться, и удержать-то нельзя будет без драки с Лондоном. А слово, данное сегодня, придётся держать завтра, в мире, которого он ещё не видел и которым не он один будет распоряжаться. Он играл на то, что немец рухнет так, а не иначе; что заокеанский поведёт себя так, а не иначе; что итальянцы устоят и не качнутся к Западу в первый же трудный час. Слишком много «если» для одного обещания. Живой Чиано, сидевший вот тут, в этом кресле, час назад, был вещью надёжной; а всё, на чём держалось данное ему слово, было ещё впереди, в тумане, и ни одной из этих будущих вещей Сталин не держал в руках так же твёрдо, как только что держал разговор.

Он поймал себя на том, что уже прикидывает, чем подпереть обещание, если оно начнёт шататься: где надавить, чем пригрозить, что посулить, чтобы удержать Италию в стороне, когда американец придёт её обхаживать, — а придёт он непременно. И от того, что мысль эта пошла сама, привычной колеёй, стало чуть легче. Значит, не в тупик сыграл. Значит, у обещания есть подпорки, есть чем его крепить, есть куда тянуть ниточки. Просто тянуть их придётся долго, годами, и не ему одному, а тем, кто станет после, — и вот в этом, в том, что расплачиваться по сегодняшнему слову будет, может статься, уже не он, и было единственное, что по-настоящему грызло его в этот стылый предутренний час.

Он опустил штору. За окном начинало сереть по-настоящему. Ночь кончилась, а с нею кончилась и та её половина, что принадлежала только ему; дальше начинался день, и день этот был уже расписан по минутам, и в расписании не было строки для сомнений.

— Что ж, — сказал он вслух, пустому кабинету. — Посмотрим, граф, кто из нас нынче кого перехитрил.

И пошёл к столу, где под лампой ждала его следующая папка, та, которую он отодвинул ради ночного гостя и которую теперь, до прихода первых людей, ещё успевал прочесть.

Глава 35

Рим

Обратный путь занял двое суток — через ту же Швецию, потом кружным, нелепым маршрутом, какой приходится выбирать человеку, которого официально не существует, — и всё это время Чиано не спал, перебирая в голове ночной разговор, и чем больше перебирал, тем меньше понимал, выиграл он или проиграл.

С одной стороны, всё выходило неслыханно удачно. Русский не потребовал ни капитуляции, ни перехода на свою сторону, ни даже флота: русский вообще ничего не потребовал, кроме того, чтобы Италия вышла из войны и постояла в стороне. За это он сулил на будущей конференции держать сторону Италии и оставить за ней всё, что она нахватала. Таких условий Чиано, ехавший готовым к унижению, не смел и вообразить.

С другой стороны, именно эта лёгкость и не давала ему покоя. Он был дипломат старой выучки и знал твёрдо: если великая держава просит мало и даёт много, значит, настоящую цену она спрятала, и цена эта такова, что о ней не говорят вслух. Он так и не сумел эту цену нащупать, и оттого вёз в Рим не радость, а смутную тревогу, ощущение человека, которому продали слишком дёшево слишком хорошую лошадь.

Рим встретил его огнями и музыкой. Город праздновал, но не что-нибудь определённое, а вообще, по инерции последних лет, когда флот приносил победу за победой и каждую полагалось отмечать; на Корсо горели витрины, у фонтанов сидела молодёжь, из открытых дверей тратторий тянуло вином и жареным, и на площадях ещё висели, выгорая под южным солнцем, плакаты с картой Средиземного моря, обведённого гордой итальянской чертой, — mare nostro, наше море. Город не знал ничего. Город был уверен, что победил, и праздновал, и Чиано, проезжая