Читать книгу - "Солнце мёртвых - Роман Смирнов"

свой участок; а наверху, в опустевших кабинетах, не оказалось никого, кроме полиции, которая одна и продолжала работать, потому что полиция работает при всякой власти и переживает всякую власть, служа не идее, а порядку как таковому. И вот вышло, что великую державу, метившую от океана до океана, в последний её час представлял не воин и не вождь, а тайный полицейский, — и в этом была своя, никем не задуманная, но точная справедливость.

Мюллер оказался человеком лет сорока пяти, плотным, невысоким, с незапоминающимся лицом чиновника, каких тысячи во всякой канцелярии. Он не был ни жалок, ни страшен. Он был деловит. Он вошёл, сел, положил перед собой руки, выслушал условия через переводчика, кивнул там, где надо было кивнуть, и взял перо. И подписывая — а подписывал он капитуляцию собственной страны, отдавал её всю, целиком, со всеми её живыми и мёртвыми, — он не изменился в лице ни на миг, не дрогнул, не помедлил, а вывел свою фамилию тем же ровным, аккуратным почерком, каким, должно быть, всю жизнь подписывал ордера, протоколы, предписания и приговоры. Для него и это был, в сущности, протокол. Ещё одна бумага. Он оформлял конец Германии, как оформил бы что угодно, — тщательно, без чувства, по инстанции.

Жуков смотрел на него и не испытывал ни ненависти, ни торжества — только холодное, брезгливое любопытство, с каким смотрят на человека, начисто лишённого того, что делает человека человеком. Воин, подписывающий капитуляцию, — это трагедия. Вождь — это падение. А этот подписывал так, будто ему всё равно, что подписывать, и это «всё равно» было хуже всякого падения, потому что показывало, на чём в конце концов держалась вся эта государственная громада: не на идее, не на вере даже ложной, а вот на таких, безразличных, аккуратных, готовых с одинаковым усердием служить и подписывать что угодно и кому угодно, лишь бы был порядок и была инстанция.

Он поставил точку, отложил перо и поднял глаза — пустые, вежливые, ничего не выражающие глаза исполнителя.

— Всё? — спросил он через переводчика.

— Всё, — сказал Жуков.

И это было действительно всё. Война в Европе кончилась — не громом, не славой, а вот так: росчерком пера, который поставил безразличный полицейский в чужом ведомственном кабинете на окраине мёртвого города. Гром и слава остались там, на площади, под красным знаменем; а здесь была только бумага, и подпись, и тишина.

Жуков вышел на воздух. Смеркалось. Над Берлином, над разбитыми крышами, над остывающими развалинами стояло тихое вечернее небо, и в этом небе, где ещё вчера ходила смерть, теперь не было ничего — ни гула, ни огня, ни воя сирен. Просто небо. Мирное, пустое, огромное.

Он постоял, вдыхая холодный вечерний воздух, пахнущий гарью, кирпичной пылью и чем-то ещё, весенним, живым, пробивающимся даже здесь, сквозь весь этот прах. Где-то далеко, в стороне Рейхстага, ещё вспыхивали и гасли красные отсветы — не пожар, а салют: палили в небо, кто из чего мог, празднуя, не в силах не праздновать. А он стоял один в стороне и думал уже не о том, что кончилось, а о том, что теперь начнётся, — потому что был он человек военный и знал твёрдо: конец одной войны никогда не бывает просто концом. Он всегда ещё и начало. Начало долгого, трудного, мирного дела, которое окажется, может, потяжелее самой войны.

Но это было завтра. А сегодня над Берлином билось на ветру красное знамя, и сегодня можно было просто стоять и дышать, и знать, что дошли.

Дошли.

Следующая книга

Nota bene

Еще у нас есть:

«Анонимность».

* * *

Пробуждение 13. Солнце мертвых