Читать книгу - "Восхождение Плотника. Том 4 - Антон Панарин"

стене и стал наблюдать за уникальным зрелищем. Средневековый лекарь с его рациональным подходом и ведьма с её ведовским чутьём впервые работали бок о бок.

Пелагея ощупывала детей ладонями, закрывая глаза и бормоча себе под нос что-то невнятное. Савелий шёл следом, проверяя пульс, слушая дыхание, оттягивая веки и заглядывая в горло.

Они порой обменивались колкостями, но это было нормально. Ведь с Пелагеей по другому общаться невозможно. Осмотр всех детей занял почти час. Когда последний ребёнок был осмотрен, Пелагея выпрямилась, размяла спину и повернулась к Савелию. Лекарь стоял у стола, перебирая склянки и мешочки с травами.

— Итого, — начала Пелагея, загибая пальцы, — у семерых закупорка каналов. Остальные просто застудились.

— Да, ещё немного и воспаление лёгких подхватили бы. — Согласился с ней Савелий.

— Вот и славно. — Сказал я хлопнув в ладоши чтобы привлечь к себе внимание. — Ты Савелий лечишь тех кто застудился, Пелагея исцелит всех с закупоркой каналов.

Савелий кивнул и собирался приступить к лечению, когда его окликнула ведьма.

— Сделай жаропонижающий отвар, чтобы сбить температуру, пока я буду прочищать каналы. Если ребёнок горит и при этом я полезу в его энергетическую систему, то могу спалить его к чёртовой матери.

— Сейчас сделаем. — Снова кивнул Савелий и полез на полку за сушёными травами.

Пелагея же подошла ко мне и тихо произнесла чтобы слышал только я:

— Это не просто закупорка каналов. Кто-то из волхвов Чернобога приложил к этому руку.

Не дожидаясь пока я что-то скажу в ответ, Пелагея начала доставать склянки из сумки и расставлять их на столе в определённом порядке, понятном только ей. Тёмные бутылочки, зеленоватые мази в глиняных горшочках, связки каких-то корешков и маленький полотняный мешочек, от которого тянуло болотной сыростью.

Я подошёл к Савелию и уточнил:

— Я то точно справлюсь, а вот твоя ведунья… — Начал было Савелий, но ведунья сама за себя ответила.

— Делай отвар умник и в мою вотчину не лезь. В ведовстве ты соображаешь столько же, сколько я смыслю в медицине.

— Да, да. Как скажешь. — Отмахнулся Савелий и посмотрел на меня. — Лечение займёт не один день. Матерей нужно где-нибудь разместить, и явно не в моей клинике.

Сказал он это таким тоном, будто уже устал от воя и стенаний женщин.

— Понял. Тогда лечите. — Кивнул я, а после направился к женщинам.

Бабы из Залесья ждали вердикта, сбившись в кучку у стены. Крупная тётка шагнула мне навстречу и спросила:

— Староста, что с нашими детками?

— Лечат, — коротко ответил я. — Пелагея с Савелием разберутся, а вам нужно где-то жить пока детки не встанут на ноги. Пойдёмте, покажу где вы можете остановиться.

Я повёл их к одному из пустующих домов, оставшихся после выселения микулиной родни. Дом был девственно чист от мебели и прочего барахла, которое мы конфисковали и распродали по указке приказчика.

— Ну вот. Можете ночевать тут. Я распоряжусь чтобы вам принесли одеяла, подушки, а заодно еду и воду.

Бабы тут же начали наводить уют. Кто-то подметал пол, кто-то растапливал печку, а две женщины платками пытались смахнуть паутину в углах комнаты. Пока всё это происходило, ко мне подошла крупная тётка, которую, как выяснилось, звали Марфой и рассказала подробности. Говорила она сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но суть я уловил.

Залесье, деревня в двадцати верстах за лесом, жила под властью старосты Прохора. Мужик он был не злой, но упрямый до остервенения и с головой, набитой суевериями вместо здравого смысла. Когда дети начали болеть падучей, Прохор решил что виноваты бесы и велел знахарю Матвею читать над больными заговоры.

Матвей честно пытался, но заговоры не помогали, дети продолжали биться в судорогах, и знахарь от бессилия запил. Запил так, что через неделю полез на крышу ловить жар-птицу, а через две стал разговаривать с покойной женой и доить воображаемых коз на околице.

Когда до баб дошли слухи что в Яриловке живёт ведьма и лекарь, которые лечат всё подряд, они собрались идти сюда. Прохор, узнав об этом и пришёл в ярость. Заявил что обращаться к ведьме есть позор для деревни и срамота бесовская. А ещё добавил что это опозорит его честь как старосты и запретил выходить за ворота поставив своих людей на лесную тропу, чтобы перехватывать беглецов.

— Мы три ночи ждали, пока на тропе караул сменится, — шмыгнула носом Марфа. — А потом ушли лесом, через бурелом. Маленьких на руках несли, старших за собой тянули. Волки выли где-то рядом, я думала сожрут, а куда деваться? Дети помирают, а староста козёл эдакий о чести своей печётся.

Я слушал Марфу и думал о том, что в каждом мире, в каждом столетии находится свой Прохор, для которого репутация важнее всего на свете. В прошлой жизни я видел похожих начальников на стройке: прораб, у которого рабочий сломал ногу, и вместо вызова скорой он три часа думал как замять инцидент, чтобы не попасть под увольнение за нарушение техники безопасности на объекте.

— Марфа, — произнёс я, когда тётка замолчала и утёрла слёзы, — не переживай, детей вылечим. А вы можете здесь жить столько, сколько потребуется. Едой и дровами мы вас обеспечим. Если наскучит без дела сидеть, то и работой тоже.

— Спасибо! Спасибо вам! — Марфа снова полезла хвататься за мой рукав, но я увернулся и вышел на крыльцо, пока благодарность не перешла в рыдания с заламыванием рук.

* * *

За сотню вёрст от Яриловки, в каменном здании боярской управы Дубровской волости сидел дьяк. Звали его Ефрем Козлович. Он расположился за дубовым столом и грыз ноготь большого пальца, не потому что тот был деликатесом, а потому что нервничал.

Привычка эта была мерзкая, Ефрем и сам это понимал, но ничего поделать не мог. Ногти он грыз с детства, когда мамка лупцевала его за ворованные пряники. Потом грыз в церковно-приходской школе, когда дьячок заставлял переписывать псалтырь по третьему разу.

А теперь грыз в собственном кабинете, обставленном по-чиновничьи скудно. Стол да два стула, полка со свитками и сальная свеча, от которой по стенам метались уродливые тени.

Перед Ефремом на столе лежал рапорт. Четыре строчки на берестяном обрезке, написанные корявым почерком десятника Глеба, с которым дьяк делил микулин жирок уже не первый год.

«Староста деревни Микуловка Микула Степанович убиен. Обернулся зверем и был убит жителями деревни.