Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

семь, торчащего над бруствером куска железнодорожного рельса, она была в пятнадцати метрах правее и могла пригодиться, если рельс при первом залпе разнесёт. Связь со штабом и с батареей шла по проводу, и провод этот был положен в декабре через лес, через торфяник и через ничейную полосу, где обозначен и запомнен по меткам, и где, если его перебьёт случайным осколком, восстановить будет сложно, но за неделю учений Прибылов и его связисты прошли все варианты разрыва и по две минуты на починку каждого, и теперь Прибылов лежал в нише и думал не о связи, в которой был уверен, а о морозе, который начал подбираться к ногам через два слоя портянок и ватные брюки, и о том, что часовая стрелка на трофейных немецких часах, которые он снял с убитого офицера ещё в августе, теперь стояла на пяти двадцати трёх, и до начала артподготовки оставалось два часа тридцать семь минут.

В этот же час, в восьми километрах севернее наблюдательной ниши Прибылова, по просеке, которую он не видел и видеть не мог, потому что между ними лежал лес, и тайга, и ничейная полоса, и ещё пара малых сопок, шёл старшина Тарасов, лесник из Киришей, мужчина пятидесяти двух лет, с лицом, изрезанным морщинами, как срез старого пня, и с глазами, которые умели в темноте отличать ель от сосны и сосну от лиственницы по одному виду коры в полусвете луны. С Тарасовым шли четверо сапёров и лейтенант Карпов, командир сапёрной роты, двадцати пяти лет, ленинградец, из бывших студентов горного института, попавший в инженерные войска в сороковом году по комсомольской мобилизации, и в эту ночь Карпов, как и Тарасов, был без шинели, в одном ватнике, потому что в шинели по-пластунски не поползёшь, а ползать им предстояло, и не раз. Они шли вдоль южного края просеки, по той самой тропе, которую Тарасов нащупывал ногами в октябре, и которая сейчас, в декабре, была обозначена колышками с белыми тряпками, чтобы сапёры, идя за лесником в темноте, не сбились с неё и не вышли на гать, по которой с восьми часов утра пойдут танки, и которую миновать в темноте, не зная её, можно было лишь чудом, потому что гать ничем не отличалась от просеки на вид, а отличалась лишь тем, что под её брёвнами лежали проходы для гусениц, рассчитанные с точностью до пятнадцати сантиметров.

Они подошли к концу гати, к тому месту, где просека выходила из леса в открытое поле, и легли. Триста метров до немецкой проволоки. Тарасов лежал, прижавшись правым ухом к снегу, и слушал. У него была привычка слушать землю, выработанная за тридцать лет лесной службы, и эта привычка многократно его выручала: он слышал в земле то, чего не слышал в воздухе, и сейчас, в эту ночь, прислушиваясь к мёрзлому грунту, он различал далёкое-далёкое бормотание немецкого мотора, видимо, грузовика, шедшего по дороге за немецкими позициями, в пяти, может, в шести километрах западнее, и это бормотание означало, что немцы ничего не подозревают и что подвоз идёт у них, как идёт обычной зимней ночью, без тревоги, без особых мер. Тарасов ждал ещё с минуту, потом тронул Карпова за плечо.

— Лейтенант. Тихо. Можно работать.

Карпов кивнул, не сказав ни слова, и махнул рукой сапёрам, и сапёры пошли вперёд, поползли, по-пластунски, четверо в ряд, на расстоянии трёх метров друг от друга, к проволочному заграждению, которое в темноте угадывалось как чёрная полоса на белом, и резали проволоку специальными ножницами, обмотанными тряпьём, чтобы звон металла не разносился по морозному воздуху. Проволока поддавалась с глухим стоном, и каждый стон Тарасов считал про себя, потому что считать было его привычкой и потому что счёт помогал не думать о том, что в любую секунду из немецкого блиндажа, видневшегося за бруствером в ста двадцати метрах, может вылететь ракета, и тогда всё, что они делали, кончится тем особенным образом, каким кончаются вылазки сапёров на ничейной полосе и о котором в советских донесениях обычно пишут одной строкой: «Группа задачу выполнила, потерь столько-то, столько-то ранено.»

Прошло двадцать минут. Сапёры прорезали в проволоке три прохода, шириной по три метра каждый, и обозначили их белыми ленточками, и проползли по тридцать метров вглубь, к минному полю, и с миноискателями, такими же тяжёлыми и неудобными, какими они были в финскую, и которые с тех пор так и не сделали удобнее, прошли полосу мин, и ставили колышки, и связывали их между собой бечёвкой, чтобы пехота, идущая в восемь, не свернула с проходов. Минное поле было немецкое, поставлено в сентябре, сапёры о нём знали по разведданным и по ночным нащупыванием в ноябре, и каждая мина была им по существу знакома, как знакомы были и сами немцы, стоявшие в этом стыке двумя дивизиями, двадцать первой пехотной слева и двести двадцать седьмой справа, и о которых в советских штабных бумагах было сказано столько, сколько может быть сказано о любых соседях, чьи окна ты разглядываешь из своего окна несколько недель подряд.

В семь часов десять минут утра последний сапёр отполз от минного поля, и Карпов с Тарасовым, лежавшие у конца гати, начали отступать, и через двадцать минут они уже были у восточной опушки леса, у капониров, в которых стояли танки, прикрытые маскировочными сетями, и в которых уже работали на малых оборотах двигатели, потому что на холоде дизель нужно было прогревать заранее, и расчётное время прогрева было сорок минут, и эти сорок минут совпадали с артподготовкой, чтобы рёв танковых дизелей не выдал противнику присутствия колонны до того, как первый снаряд упадёт на немецкую траншею. Карпов обнял Тарасова коротко, по-мужски, не сказав ни слова, и пошёл к своему командному блиндажу, потому что задача его была выполнена и теперь начиналась задача других; а Тарасов остался стоять у первой ели, у самого начала гати, и стоял неподвижно, как стоял когда-то в своей молодости, в двадцать втором или двадцать третьем году, у той же самой просеки, тогда узкоколейной, по которой ходили вагонетки с торфом, и слушал лес, как слушал всю свою жизнь.

В семь часов сорок минут утра Прибылов в своей нише в шестистах метрах от немецкой траншеи поднял к губам микрофон полевого телефона и сказал в него одно слово: «Готов.» Слово это ушло по проводу, через лес, через две перевязки и одну катушку, на батарею Кулагина, и Кулагин услышал его и кивнул дежурному телефонисту, и