Читать книгу - "Разрушитель - Мария Токарева"

смотрят. Ты мог просто пройти по улице и улыбнуться ребенку, который запомнил эту улыбку на весь день. Или не улыбнуться – и тогда его день сложился иначе. Нет незначительных жизней. Есть те, чье значение мы не способны увидеть и измерить. Но Вселенная помнит все.

Сумеречный Эльф слушал и, казалось, начинал понимать, чувствовать. Его собственная память, его всезнание были бременем, каталогом потерь и страданий. Ее же вера превращала каждую, даже самую короткую и неприметную, жизнь в уникальную, незаменимую главу великой книги.

Сумеречный Эльф перевернул ладонь и сомкнул свои пальцы вокруг пальцев Эленор.

– Спасибо, – прошептал он. И в этом слове было больше, чем простая благодарность. Это было признание. Признание того, что, возможно, есть способ смотреть на мир, который не разъедает душу. Способ, которому она учила его снова и снова.

Нежность, витавшая в воздухе, постепенно сгущалась, переплавляясь в нечто более жаркое, требующее воплощения и выражения. Тихие разговоры о жизни и смерти сменились красноречивым молчанием, в котором слышалось лишь их учащенное дыхание.

Сумеречный Эльф, опьяненный близостью, возможностью прикоснуться, склонился к Эленор, стаскивая ткань домашнего платья с ее плеча, и приник к оголенной бледной коже, потом его губы переместились на ее шею. В его движениях появилась давно забытая животная поспешность. Он приник к тонкой коже на ее шее, к пульсирующей вене с жадностью, точно вампир, вкушающий долгожданную кровь.

И в этот миг из самой глубины его существа, из той пропасти, что он пытался запечатать навечно великой любовью, вырвался ликующий, но бесконечно чужой голос. Низкий, скрипучий, полный властного желания обладать и мрачного предвкушения:

«Да-а-а! Теперь она моя!!! Сейчас мы такое сделаем! Такое!»

Тьма! Снова говорила тьма! Сумеречный Эльф мгновенно отскочил от Эленор к дальней стене, глядя на ее растерянное раскрасневшееся лицо. Без сомнений, в этот миг она бы позволила все, все, о чем они не могли даже мечтать восемнадцать лет. Но тьма исказила бы этот миг, сделала бы грязным и мерзким.

– Нет! Эленор! Нет!!! – Его крик был полон паники. Она, сбитая с толку этим внезапным превращением, протянула к нему руку.

– В чем дело?!

– Это все тьма… – простонал он, сжимая голову, будто пытаясь выдавить оттуда незваного гостя. – Нет… Я… Я недостоин! Я… Тьма! Тьма снова говорит во мне!

Он больше не мог этого вынести. Ее растерянный взгляд, ее доверие, которое он едва не осквернил своим внутренним монстром, – все это обрушилось на него с невыносимой тяжестью. Не сказав больше ни слова, он развернулся и кинулся в стихийно открытый портал. Куда угодно! Лишь бы подальше от светлого образа возлюбленной. Он бежал не от Эленор, а от самого себя. Вечно бежал, отрезанный от света и любви, из которой был сотворен мир.

Глава 26. Правда в чаше огня

26.1

Бенаам, 2026 год

Сознание возвращалось к Митрию медленно, как прилив, несущий с собой сор и обломки кораблекрушения. Он снова лежал на шелковых простынях, под бархатным пологом. Воздух был сладким, напоенным ароматом сандала и ладана, но сквозь благоухание прорывался новый едкий запах – гари и раскаленного металла. Или так только казалось? Митрий повернул голову.

Покои во дворце Раата по-прежнему выглядели как образец утонченности: лакированные сундуки, резные ширмы, изысканные свитки. Но теперь сквозь раздвижную стену-сёдзи открывался вид, от которого кровь стыла в жилах – не на вишневый сад, а на индустриальный ад.

Гигантские колеса, плюющиеся искрами трубы, клубы черного едкого дыма, застилавшие багровое небо, не завод, а алтарь, а клубы из труб – фимиам, возносимый механическим богам.

В первое свое пробуждение Митрий не замечал эту громаду, потому что она не работала, но теперь гигантские колеса зашевелились. И вместе с ними пришли в движение темные линии.

– А здесь, здесь что происходит? – хрипло спросил Митрий, в ужасе отрываясь от подушек.

Раат Шаатир, сидевший рядом в своей невозмутимой позе со скрещенными ногами, лениво повернулся, следуя за взглядом пленника.

– Ах, это… – с мнимой беззаботностью протянул Раат, но лицо его на миг исказилось. – Здесь сжигали светлых эльфов и лишних людей. Довольно давно, впрочем, не использовали это сооружение. Сейчас продувают трубы. Ну и заодно сжигают останки отряда лазутчиков, где-то двадцать светлых эльфов… зачем только полезли опять?

– Лишних?! – Митрий подавился собственным дыханием.

– Лишних… Ну, знаешь, люди плодились, как тараканы. Пока мы не нашли способ… ограничить рождаемость. Вот и приходилось раньше… Уничтожать избыточное население. Эффективно и быстро. – Раат говорил об этом с таким же спокойствием, с каким мог бы обсуждать урожай риса. – Последнее крупное восстание было, кажется, лет сто назад. С тех пор в империи все довольны, ресурсов на всех хватает.

– Лишних… Лишних! – Митрий снова прошептал это слово, и оно обожгло его язык, как раскаленный уголь. Перед его внутренним взором встали не абстрактные «единицы», а лица. Тысячи, миллионы лиц. Детей, стариков, матерей. Всех, кого он когда-то клялся защищать. Всех, кого он предал, заточив в этой могиле вместе с их палачами.

– Да так гораздо быстрее, чем смотреть, как они медленно умирают от голода и болезней, – добавил Раат, как будто оправдываясь. – Экстенсивный путь, знаешь ли, всегда ведет к вырождению. Мы выбрали интенсивный.

– Твари! Душегубы! Изверги! – Крик вырвался из груди Митрия, и он вскочил с кровати. Тело, покрытое чешуей, дрожало от ярости и отвращения.

Раат не шелохнулся. Лишь приподнял бровь, глядя с холодным аналитическим интересом.

– Поздно, Митрий, – произнес он, и в его голосе не было ни злорадства, ни гнева; лишь констатация факта, неоспоримого, как закон физики. – Ты уже один из нас. Плоть от плоти Бенаама, часть войска асуров. Твои слезы не воскресят мертвых. Они лишь поливают корни дерева, что ты сам же и посадил.

Митрий стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как чешуя впивается в его ладони. Его взгляд уткнулся в неподвижную фигуру императора.

– Ты… Ты сжигал людей?

Раат медленно поднялся. Он подошел к раздвижной стене и встал спиной к Митрию, глядя на дымящие трубы, на этот монумент жестокой утилитарности.

– О, милый мой! – Его голос прозвучал с легкой, почти жалостливой насмешкой. – Я просто микадо, император. Мое дело – быть ретранслятором воли, арбитром, вершиной пирамиды. Непосредственно этим… – он кивком указал на инфернальные пейзажи за окном и обернулся, – занимается твой давний друг… Лорд Нираш. Лорд Отчаяние. Он нашел в этом свой особый, с позволения сказать, смысл. Свой путь. Он называет это… справедливостью. И кто я такой, чтобы спорить со своим верным сёгуном? Просто космический змей, который ничего не знал о законах человеческих обществ, а потом принял их как данность.

Митрий смотрел на Раата, и последние остатки его сопротивления рассыпались в прах. Он был не просто в аду. Он был в аду, который отчасти построил своими руками и который теперь управлялся по