Читать книгу - "Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев"

— Конечно, Иван Васильевич, сделала. Надо, чтобы ничего плохо не лежало, — ответил старику, чем заслужил взрыв эмоций.

— Дед я тебе! Дед, дедушка, а не Иван Васильевич! — рявкнул он так, что задребезжали стекла в рамах. — А что до «плохо лежит» — тут сам думай.

— А что тут думать? — я пожал плечами. — У вас серьезный капитал. Ленские рудники — тут вы сами пустили на самотек. Пошли по пути наименьшего сопротивления.

— Ты меня еще ущучить хочешь? — рыгнул Рукавишников.

— Нет, — ответил я, абсолютно спокойно. — Просто скажите, кем была моя мать.

— Она была ангелом, — ответил Рукавишников и, прикрыв глаза рукой, заплакал.

Глава 24

Я молча подошел к ведру с водой, зачерпнул ковш и подал деду.

— Легче будет, — сказал ему.

Руки у старика тряслись, вода расплескивалась. Куда-то пропало все его залихватство и ухарство, сейчас передо мной сидел очень старый и уставший человек.

— Твоя мать была ангелом. За что уж Володьке, твоему отцу такое счастье привалило — не знаю, — голос его стал хриплым, но о матери Федора (моей?) он говорил с нежностью и как-то даже не басом. — Я ее только увидел, сердце зашлось от восторга. Но у меня уже договоренность была с Рябушинскими. Породниться хотел, да капиталы соединить через детей и родство. Они как раз в железные дороги собирались вкладываться. Банки под ними, Московские, Харьковский земельный банк. Да по всей России в акционерах. А я так вижу, золото — золотом, дело поставлено, доходы приносит и бросать его не стоит. Но развиваться надо, и будущее за железными дорогами. А твой отец мне такую свинью подложил. И ведь знал, что дочку Рябушинских за него сосватали — Ефимию. Всего-то и надо было подождать, пока подрастет. Когда я Анну, мать твою, увидел, понял, конечно, сына. Но не простил. Где это видано, по рукам стукнули, сватовство прошло. А он жену привез. Еще и в тягости…

Рукавишников замолчал. Я понимал, что ему каждое слово дается с трудом, один Бог знает, сколько он этот камень на сердце носил. И сейчас чувствует себя виноватым, казнит за смерть сына, за смерть его жены — того самого ангела.

Он закрыл лицо ладонями, несколько минут сидел не шевелясь, а когда убрал руки, я увидел снова желчного, властного человека, который не привык показывать свою слабость.

— Поскольку твои мать с отцом не были венчаны, я закрыл Володьку в поместье, в Рождествено. У меня там тюрьма домашняя. Ну… тюрьма не тюрьма, решеток, конечно, нет, но под замком и под крепким караулом. Чтобы посидел, подумал и осознал свою ответственность перед родом и перед делом нашим. А он уперся, ни в какую. Мол, перед богом она мне жена, и другой не будет. Ну я не зверь, любишь — люби на здоровье, а женись на ком отец скажет… Не знаю, получилось бы его согнуть или нет — тут кто первый отступится. Я и отступился. Христос с тобой, говорю, благословляю. Женись на своей Анне. Собирался Владимир с женой в Томск ехать, да заболел перед самой поездкой. Сгорел от жара за три дня. Похоронил, а жену его не венчанную в Томск отправил. У меня там дом куплен, пустой стоит. Не мог смотреть ей в глаза. Как гляну, так сердце кровью обольется. Своими руками сына загубил. И жена его, как я понял, только из-за тебя и жила. А как ты родился, она просто глаза закрыла и дух испустила. Думал, такое только в сказках бывает. А оно вон как. Такая вот любовь сильная. Я как на тебя гляжу — ее вспоминаю. Потому и оставил в Томске, чтобы душу не рвало. Но за тобой присматривал издалека. Вон даже Зверева отправлял, проведать, посмотреть, как ты учишься. Так вот…

— Анна, значит. А фамилия у Анны была? — спросил Рукавишникова.

— В том-то и дело, что нет. Она из староверов чудских. Наши старообрядцы от гонений никонианских уже лет двести, а то и того больше из России на Алтай убежали. Селились они не деревнями, а скитами. Два-три дома, обычно на берегу реки. В самых лучших местах. Там встретили людей, тоже старой веры придерживаются. Говорят, что русские люди, но ушли давно, еще раньше. Откуда приходили и куда уходили потом — того никто не знает. До черной березы следы охотники с собаками находили, и там все… Обрывается след. Вот мать твоя — она из таких была. Что уж в моем сыне увидела, что отыскала — то мне не ведомо. А ушла с ним из рода, из места, где жила. Только и осталось у нее ценного, что камень на шее. Я его Дмитрию Ивановичу в его последний приезд отдал, его тебе в шубейку зашили. Как оберег. Такая вот история. Судить будешь?.. — и он уставился на меня свирепо, кустистые брови сошлись в прямую линию, бородка встала торчком.

— Кто я такой, чтобы судить вас? — вздохнул, невольно испытывая сочувствие к такому богатому, но такому несчастному человеку. — Вы сами себя осудили так, что не каждый подобную ношу осилит. Этот рудник, Потеряевский, приобрели только потому, что она из этих мест родом?

— Ухватил правильно. Старой веры она придерживалась, но принадлежала к другому толку. Дырники — так их у нас зовут. Говорят, они молятся на дыру в стене, в красном углу у них вместо иконы — дыра. Мол, солнце в дом заглядывает, а солнце — это лик Божий. Но это все для отвода глаз, а на самом деле у них ход в Беловодье есть, прямой. Вроде как дыра в другой мир ведет. А вот где она — то твоя мать знала. Потому что из знающих, — он произнес это слово с большим почтением. — И ты, тоже, возможно, знаешь, — взгляд его стал испытывающим, с хитрецой. И видел я сейчас своего деда в красном ореоле алчности.

— Иван Васильевич, вы же знаете легенду? Туда попасть может только чистый душой. А вы даже, с вашим-то чувством вины, близко не подойдете. Я дороги в Беловодье не знаю. Но знаю, кто может подсказать.

Встал, прошел к окну.

— У Ядринцева вычитал? — дед подошел ко мне, схватил за плечи, развернул и посмотрел мне в лицо.

— У него, — ответил, сбрасывая с плеч его цепкие пальцы. — Джа-лама. Единственный, кто дорогу указать может. Но вот найти его вряд ли получится.

— Даже искать не буду. Что этот узкоглазый может знать? — ответил дед