Читать книгу - "Высшее общество - Алекс Хай"

я помнил. Я склонился и протянул раскрытое яйцо на обеих ладонях. Он принял его так же — двумя руками, бережно. И замер, рассматривая.

Это длилось долго. Казалось, целую вечность.

Я стоял, опустив взгляд к его рукам, и ждал. Император медленно поворачивал яйцо на свету, разглядывая игру прожилок чароита и мягкое свечение янтаря. Он коснулся пальцем цепочки, на которой висела пчела. Качнул — и крылышки насекомого дрогнули, словно готовые взлететь.

Потом он что-то тихо сказал, и Сюй обратился ко мне:

— Его императорское величество спрашивает: что написано на ободке?

— Здесь две надписи, ваше императорское величество. На русском — «Здравия и долгих лет». И на китайском — то же благопожелание.

Сюй перевёл, а потом, по знаку императора, прочёл китайскую надпись вслух — нараспев, как читают благие слова. Я не понимал ни звука, но по тому, как изменилось лицо одного из сановников, понял: мы угадали.

Император опустил яйцо и снова замолчал. Баранов за моей спиной, кажется, перестал дышать. Климов застыл. Отец тоже стоял неподвижно, как изваяние.

Наконец, Сын Неба заговорил. Негромко, размеренно. И Сюй начал переводить — тщательно подбирая каждое слово:

— Его императорское величество говорит, что за свою жизнь видел много даров. Золото, нефрит, жемчуг, камни невероятной величины и чистоты, изящные изделия из золота и серебра… Но дары, что трогают сердце, встречаются гораздо реже.

Сюй выдержал паузу, а император продолжал.

— Его императорское величество не знал, что в землях Российской империи рождается камень, которого нет более нигде в мире. И его императорское величество глубоко тронут тем, что мастера Дома Фаберже решили вложить в дар для его матери частицу того, что Россия бережёт как своё достояние. Это жест доброго друга, и его императорское величество не забудет его.

Я склонил голову, принимая благодарность. Император посмотрел на пчелу ещё раз и добавил несколько слов. На этот раз — с той самой едва заметной полуулыбкой одной стороной рта. Сюй перевёл, и в его голосе мелькнула тёплая нота:

— Его императорское величество замечает, что выбрал русских мастеров не зря. Его императорское величество говорит: тот, кто понял, что матери дарят не сокровище, а труд и тепло, — тот понимает в жизни больше, чем многие его советники.

Баранов за моей спиной издал короткий звук, подозрительно похожий на вздох облегчения.

А я подумал, что император Поднебесной, кажется, снова прочитал нас насквозь. Как тогда, на первой аудиенции, с карпом и учителем. Он умел это делать — за несколько минут сканировать человека до самой сути.

Император вернулся к креслу, но яйца из рук не выпустил.

Он сел, поставил дар на колено, придерживая ладонью, и какое-то время молчал, глядя на сиреневую скорлупу. Потом тихо произнёс несколько фраз — обращаясь уже не к нам, а к одному из сановников. Тот коротко поклонился и что-то ответил.

Я переглянулся с отцом. Что-то происходило, но что именно — мы пока не понимали.

Сюй слушал внимательно, чуть склонив голову. Потом повернулся к нам — и, прежде чем перевести, по своей всегдашней манере сначала обратился к Баранову, словно предупреждая, что сейчас прозвучит нечто важное.

— Ваше сиятельство, — произнёс он негромко по-русски. — Его императорское величество желает сделать заявление, касающееся Дома Фаберже.

Баранов выпрямился. Я почувствовал, как напрягся рядом отец.

Сюй повернулся к нам и заговорил:

— Его императорское величество говорит, что мастерство Дома Фаберже произвело на его императорское величество глубокое впечатление. И «Жемчужина мудрости», и этот дар показали, что русские мастера соединяют ремесло со смыслом так, как при дворе Поднебесной соединять разучились. Его императорское величество желает, чтобы несколько работ Дома Фаберже украсили императорскую коллекцию в Поднебесной.

Я медленно выдохнул. Однако Сюй ещё не закончил.

— Его императорское величество понимает, что подобные работы не создаются в спешке. Для этого нужно время, нужны беседы, нужно, чтобы мастер понял того, для кого работает. Поэтому его императорское величество приглашает мастеров Дома Фаберже — в удобный для них срок, после завершения нынешних обязательств перед российским двором — прибыть в Поднебесную. Как личных гостей его императорского величества. Как мастеров, которым Сын Неба желает доверить эксклюзивный заказ.

Сюй сделал паузу и добавил, уже от себя, тихо:

— Александр Васильевич, я переведу прямо. Это не просто заказ. Это приглашение ко двору. Очень высокая честь. Такую честь иностранным мастерам не оказывали уже очень давно.

Ну и ну! Мастера, вхожие к двум императорам?

Я невольно вспомнил Париж. Всемирную выставку девятисотого года, павильон, толпы, миниатюрные регалии вне конкурса, Бушерона и Лалика за судейским столом. Тогда, в прошлой жизни, я тоже стоял на пороге мирового признания — и переступил его. И вот, кажется, сделал это снова.

Отец опомнился первым.

— Ваше императорское величество, — произнёс он с поклоном, и я услышал в его голосе волнение, которое он не до конца сумел скрыть. — Дом Фаберже принимает ваше приглашение с глубочайшей признательностью и почитает его за высочайшую честь. Для нас нет большей радости, чем служить своим искусством тем, кто умеет его ценить.

Сюй перевёл. Я добавил, выдержав протокольную сдержанность:

— Ваше императорское величество, мы исполним любой ваш заказ так, как исполняли бы для собственного государя. С полной отдачей.

Краем глаза я увидел, что Баранов едва сдерживался. Лицо министра императорского двора сияло так, словно это его лично пригласили ко двору Поднебесной. Что ж, отчасти так оно и было: приглашение русских мастеров ко двору другого императора — это не личный успех Фаберже, это успех всей русской дипломатии. И Баранов принял в этом непосредственное участие.

Император кивнул, передал яйцо подошедшему сановнику, и тот бережно убрал его обратно в футляр. Китайский церемониймейстер сделал короткий жест, означавший, что аудиенция подошла к концу.

Мы с отцом поклонились, потом начали пятиться вдоль малахитовой стены, чтобы не повернуться к Сыну Неба спиной. Так мы дошли до условной линии, развернулись — и только тогда двинулись к дверям нормальным шагом.

Двойные двери затворились, оставляя за нашими спинами холод малахита и давящую роскошь зала.

Глава 22

Мы со Штилем ещё только въезжали во двор на Большой Морской, а я уже видел в окне второго этажа знакомый силуэт. Лена стояла у окна и явно высматривала нас. И стоило машине остановиться, как силуэт исчез — а через несколько секунд парадная дверь распахнулась, и на крыльцо высыпала вся женская половина дома.

Лидия Павловна, Лена, и даже Марья Ивановна оторвалась от приготовления обеда. Все три женщины едва скрывали нетерпение.

— Ну? — Лена не выдержала первой, ещё