Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

Он выскочил из моей комнаты так быстро, что я не успела спросить, при чём тут прежняя я.

Впрочем, если бы он даже ответил, я ничего не услышала бы. Наш короткий диалог вымотал меня совершенно, и я заснула, едва договорив.

Проснулась я, как всегда, к вечеру. В комнате царил полумрак, пахло свечным воском, старым домом и вонючей мазью, которую наносил на рану Пётр Андреевич. Кажется, я снова, как в первые дни, проспала и перевязку, и укол. Боль стремительно уходила, оставляя после себя приятную тишину.

— Думаю, — услышала я тихий голос доктора, — вы чересчур торопитесь. Не стоит принимать скоропалительных решений. Возможно, эти фантазии — всего лишь последствия обезболивающих инъекций. Я уменьшил дозу лекарства, чтобы снизить его влияние. И, полагаю, очень скоро Лариса Дмитриевна придёт в норму.

Шёпот второго человека я не разобрала, но ответ доктора услышала ясно:

— Да, я понимаю, ваша супруга слишком встревожена. Женщины, как вам известно, вообще склонны к истерии. Я выписал ей успокоительные капли и рекомендовал постельный режим.

Собеседник, которого я не видела и не слышала, снова что-то сказал, но я опять не разобрала ни слова.

— Разумеется, — тихо, но твёрдо ответил Пётр Андреевич, — я дорожу своей репутацией и буду молчать, что бы ни случилось с Ларисой Дмитриевной. Но всё же я настоятельно прошу вас подождать окончательного выздоровления. Тогда будет ясно, насколько сильно пострадал разум бедной девочки. И, повторюсь, возможно, наши страхи совершенно напрасны.

Очень странный диалог. Утром я так и не могла вспомнить: слышала ли я всё это на самом деле или мне приснилось?

Но отношение ко мне со стороны прислуги кардинально изменилось. Служанка выглядела очень напуганной и смотрела на меня не отрываясь, словно боялась, что я могу совершить нечто ужасное. Она вздрагивала каждый раз, когда я просила её дать мне воды или помочь перевернуться. От постоянной неподвижности болело всё тело, и я переживала, что появятся пролежни.

Моя мать, Харита Игнатьевна, не заходила несколько дней, отговариваясь нездоровьем. Карандышев и Кнуров тоже больше ни разу не появились. Хотя, возможно, я просто не видела их.

Боль в щеке вернулась, такая же сильная, как в первые дни. И я снова лежала, стараясь не делать лишних движений и дышать медленно и размеренно.

ГЛАВА 6

Я была так сосредоточена на своей боли, что не заметила, как рядом со мной сменилась служанка. Полная женщина, которая часто плакала и причитала, жалея меня, исчезла. Вместо неё за мной начала ухаживать худая старуха, взиравшая на мои страдания с холодным равнодушием.

Её тощие, костлявые руки, однако, оказались куда более умелыми и сильными, чем у прежней сиделки. Она легко, словно я ничего не весила, переворачивала меня каждые пару часов. Ловко, без лишних движений кормила — ложка в рот входила с частотой метронома. Мне приходилось глотать как можно быстрее, чтобы не захлебнуться перетёртыми в пюре овощами или жидкими, разваренными кашами.

Новая сиделка не уговаривала меня принять лекарство. Она вообще никогда не произносила ни слова. Действовала проще: с силой приподнимала меня и безжалостно вливала в рот микстуру, разбавленную в половине стакана воды. Я пыталась оттолкнуть её руки, но быстро поняла: хватка у этой старухи железная. Не факт, что я справилась бы с ней даже будучи здоровой, а сейчас, как ни старалась, так ни разу и не смогла разжать ни одного её пальца. Зато она без стеснения удерживала мои запястья одной рукой, чтобы я не мешала ей делать то, что она задумала.

Все мои попытки заговорить или даже накричать, отстаивая свои границы, игнорировались напрочь. Я чувствовала себя куклой, а не человеком. Пыталась пожаловаться доктору, который по-прежнему приходил ко мне каждый день, но он лишь радостно улыбался и говорил, что Груня — лучшая сиделка, которую он знает.

Как ни странно, рядом с этой жестокой старухой моё выздоровление резко ускорилось. Дней через пять, когда Харита Игнатьевна впервые решила навестить дочь после долгого перерыва, я встретила её, сидя на постели. Да, по бокам у меня были подушки, помогавшие держать спину вертикально, но всё же я больше не лежала, расплывшись на простынях, как амёба.

— Дорогая, — матушка смотрела на меня обеспокоенно, — как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно, — буркнула я. Груня только что впихнула в меня завтрак, наплевав на отсутствие аппетита и нежелание есть ту клейкую, склизкую бурду, в которую превратилась разваренная в мясном бульоне овсяная каша. Теперь у меня ныли запястья, а желудок казался набитым тяжёлыми камнями. — Эта сиделка — мерзкая, противная старуха, которая не видит во мне человека. Её надо немедленно уволить.

Харита Игнатьевна растерянно моргнула, но ответила:

— Хорошо, дорогая, как скажешь.

Её голос дрогнул, пропустив короткий всхлип. И тут я поняла: она никогда не притворялась, она на самом деле плакала раньше и сейчас еле сдерживала слёзы. Наверное, расстроилась, что не получится выдать меня замуж за Карандышева…

— Дорогая, — голос моей матушки дрожал, — скажи мне, ты помнишь меня?

Теперь растерялась я и ответила немного резко:

— Ну разумеется. Ты моя мать. — Лицо матушки посветлело, на губах появилась робкая улыбка. — Огудалова Харита Игнатьевна, вдова обедневшего дворянина, которая после его смерти оказалась в трудной финансовой ситуации. Ты удачно выдала моих старших сестёр замуж и хотела пристроить меня в жёны Юлию… не помню его отчества… Карандышеву.

Услышав мои слова, Харита Игнатьевна побледнела, перестав дышать. А я продолжала:

— Но я была влюблена в господина Паратова и провела с ним ночь. Утром я окончательно отказала Карандышеву… И тогда он выстрелил в меня из пистолета. А я взяла вину на себя, потому что чувствовала себя виноватой и вообще думала, что после предательства любимого моя жизнь уже не имеет никакого смысла.

Харита Игнатьевна продолжала сидеть ни живая ни мёртвая, прикованная ко мне взглядом, полным отчаяния и обиды.

— Кстати, матушка, а ты знала, что господин Кнуров, который таскается сюда, женат и мечтает сделать меня своей содержанкой? И Васенька Вожеватов тоже тот ещё подлец. Он ведь знал, что Паратов помолвлен, но ничего мне не сказал.

Я говорила и говорила, распаляясь, излагая всю подноготную поступков героев пьесы, в которой оказалась. Не зря готовилась к спектаклю, теперь могла разложить всё по полочкам, обнажить всю неприглядность ситуации, приведшей к трагическому выстрелу.

Матушка прониклась. Слёзы лились из её глаз, собирались на подбородке и капали