Читать книгу - "Механизатор широкого профиля - Арсений Громов"

в одном помещении и по случаю праздника отвечают на вопросы. За полтора часа я узнаю про семена больше, чем за полгода разъездов.

— И много выходит?

— В этом году скверно. — Гринберг снял очки. — Строго говоря, они сами не знают, чем сеяли. Восемь человек из одиннадцати опрошенных назвали мне сорт, которого в области нет с сорок девятого года.

Он надел очки и открыл книжку обратно, и я понял, что разговор кончен.

А у стены, за угловым столом, сидели двое, и перед ними стоял чайник, и никто к ним не подсаживался.

Один был Стожаров. Второго я не знал, но узнал через полчаса.

* * *

Гречко нашёл меня у буфета.

— Ветлугин. Тебя зовут.

— Кто зовёт?

— Ярцев. — Он посмотрел на меня как-то по-новому. — Первый секретарь райкома. Сейчас, при мне, спросил, тут ли ты.

— А зачем?

— А вот я почём знаю, — отозвался Гречко с непонятным раздражением. — Иди, тебя ждут. И это самое… — Он помялся. — Ты там не умничай.

Райком помещался в двухэтажном доме напротив райисполкома, и седьмого ноября он работал, потому что праздник — время, когда начальство на месте, а не наоборот.

В коридоре второго этажа стоял запах натёртого пола и сушёных чернил. У окна сидели трое и ждали. По коридору взад-вперёд ходил человек с папкой — инструктор, приезжавший в августе в «Путь Ильича» считать поголовье.

Дверь была обита чёрным дерматином, и на ней висела табличка. Приняли меня через двадцать пять минут.

Пётр Данилович Ярцев оказался человеком лет пятидесяти, крупным, с тяжёлыми плечами и с руками, по которым сразу видно, чем человек занимался до сорока.

Сидел он сбоку от стола, а не за ним, и стол у него был почти пуст: две папки и телефон.

— Садись, Ветлугин.

Я сел, и он молчал секунд двадцать, сложив ладони домиком, и я эти двадцать секунд отсидел, и они по сей день числятся у меня самыми длинными в том году.

— Ты зябь на Гари поднял без отвалов, — сказал он наконец.

Я, надо думать, изменился в лице, потому что Ярцев чуть шевельнул бровью.

— Не пугайся, никто не доносил. — Он развёл ладони. — Я в позапрошлое воскресенье ездил в Никольское и с дороги видел поле. Я, Ветлугин, полем не читаю сводок, но пашню от пашни отличаю с пятидесятого года.

— Пётр Данилович…

— Погоди. Я тебя не судить позвал. — Он снова сложил ладони. — Ты мне лучше скажи: зачем?

Тогда и стало ясно, что просчитать этого человека мне не удастся.

За четыре месяца я привык к тому, что люди в этом районе устроены понятно. Кобылину нужна заполненная графа. Стожарову — цифра в срок. Гречко — чтобы машины ходили. Каждый из них хотел чего-то, и, поняв чего, можно было строить разговор.

Ярцев не хотел ничего, что я мог бы назвать. Он задавал вопрос и ждал, и ждал столько, сколько нужно, и на второй вопрос отвечать было уже труднее, чем на первый.

— Гумусовый слой там двенадцать сантиметров, — сказал я. — Пашем на двадцать два. Восьмой год выворачиваем подзол наверх и восьмой год снимаем четыре центнера.

— С агрономом говорил?

— Говорил в сентябре, на поле.

— Гринберг подписал?

— Не подписал.

— И правильно сделал. — Ярцев не пошевелился. — А ты сам-то понял, отчего не подписал?

Я ответил, что Илья Аронович не подписывает того, за что не может отвечать письменно.

— Наполовину, — сказал он, подумав. — Вторую половину тебе не скажу, сам догадаешься.

Вторую половину я сообразил недели через две, и была она простая: Гринберг не подписал ещё и потому, что подпись агронома превратила бы мою самоволку в его рекомендацию, а рекомендацию проверяют по всему кусту. Он берёг не себя. Он берёг восемнадцать гектаров от того, чтобы их размножили на четыре тысячи.

— Дальше. Сколько гектаров?

— Восемнадцать. Тринадцать под навозом, пять оставлены полосой посередине без навоза.

— Зачем полосой?

— Чтобы весной было с чем сравнивать.

Ярцев впервые за разговор поглядел на меня прямо и сказал: понятно.

И на этом про Гарь мы не сказали больше ни слова, ни в тот день, ни в следующие полгода.

* * *

— Теперь про дело.

Он взял одну из двух папок, но не открыл.

— Сентябрьский пленум упразднил в МТС должность заместителя по политической части. Слыхал?

— Слыхал, у нас читали в красном уголке.

— Вместо неё при каждой станции создаётся группа инструкторов райкома. Возглавляет секретарь райкома. Людей в эту группу мне набирать самому, и набрать я должен до Нового года. — Ярцев положил ладонь на папку. — Иди ко мне инструктором по зоне Осташинской МТС.

Я, признаться, не сразу принял это за серьёзное.

— Пётр Данилович. Мне двадцать три года.

— Знаю.

— На мне непогашенный начёт, июньский, по акту участкового механика.

— Триста сорок рублей, — сказал Ярцев. — Знаю про начёт.

— И акт уполномоченного по заготовкам от семнадцатого августа.

— И он у меня, — согласился Ярцев и постучал по второй папке. — И постановление комиссии от двадцать четвёртого октября тоже, с рекомендацией распространить твой учёт по станции. Я, Ветлугин, папку читаю целиком, а не по одной бумаге, и ты у меня в папке единственный человек за этот год, у которого есть и то и другое.

Он опять сложил ладони.

— Кандидатов у меня четверо. Все старше, все грамотнее, все с партийным стажем. И ни у одного нет того, что мне нужно.

— А что вам нужно?

— Человек, который умеет считать и которого нельзя купить графой, — сказал Ярцев. — Считать умеют многие. А вот второе — редко.

— Пётр Данилович. А вы сами в это верите?

Он впервые за весь разговор шевельнулся всем корпусом.

— Во что?

— В то, что человека нельзя купить графой. Вы двадцать девять колхозов знаете. Много вы таких видели?

— Двоих, — сказал Ярцев. — Один умер в сорок шестом. Второй — Гринберг, и он у меня в районе с сорок восьмого года ездит по кустам и молчит, и я, между прочим, к этому руку приложил, потому что в пятьдесят первом его бумагу спустили обратно в МТС по моей резолюции.

Он сказал это ровно, без всякого сожаления, и