Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов"

— Что ж, — сказал он. — Пастернак безупречен, тут не поспоришь. Но Киплинг, знаете ли, попал в точку. — Он покосился на Артема. — Причем, боюсь, попал не случайно.

Артем промолчал, только дернул щекой. По эмпатическому модулю я видел, что тревога у него поднялась, но злость пока перевешивала — он еще не считал себя проигравшим и, судя по тому, как сжались его челюсти, готовился ко второму раунду всерьез.

— Следующую тему предложу я, — объявила Аза Ахметовна.

Хозяйка приблизилась к искусствоведу и прошептала тому что-то на ухо. Тот кивнул.

— Тема вторая, — объявил Лев Аронович, и по его голосу я понял, что он и сам увлекся. — О месте. О земле, на которой стоим. О корнях, если угодно.

Опасная тема — и я это понимал. Если Артем возьмет что-то казанское, татарское, будет тяжело его перебить на его же поле. Но модуль подсказал другое: у Артема подскочила уверенность в себе, зрачки расширились, он уже знал, что будет читать, и по этой мгновенной уверенности я догадался, что он пойдет выше республиканского уровня. Самолюбие не позволит ему опуститься до «местечкового» уровня, он будет бить масштабом. И это будет его ошибка — только он пока об этом не знает.

Артем встал. Он теперь декламировал стоя, и голос его окреп:

— «Мне голос был. Он звал утешно, он говорил: 'Иди сюда, оставь свой край, глухой и грешный, оставь Россию навсегда»«. — Он выдержал паузу и закончил с нажимом: — 'Но равнодушно и спокойно руками я замкнула слух».

Ахматова — тяжелая артиллерия, серебряный век, петербургский гранит. Зал отреагировал — одна из девушек у книжного шкафа даже выпрямилась. Объективно, ход был сильнее, чем Пастернак в первом раунде, и Артем это чувствовал, а потому облизнулся и широко улыбнулся в предвкушении победы.

Лев Аронович повернулся ко мне. В комнате стало тихо.

Я помолчал секунду, другую, вспоминая и подбирая.

Час назад мы с Аней шли через двор, и там стоял засыпанный снегом, почти невидимый памятник, который я принял за Тукая. Это оказался не он, но мне отчего-то показалось, что вспомнил я о нем не зря.

Поэтому я прочитал Тукая, с чьим творчеством познакомился уже здесь, в Казани. Прочитал спокойно, без надрыва:

— «О, как хорош родной язык, отца и матери язык. Я в мире множество вещей через тебя навек постиг!..»

Заметил, как у Азы Ахметовны дрогнули веки.

— «Сперва на этом языке, качая зыбку, пела мать. А после — бабушка меня старалась сказкою унять…»

Помолчав, я тихо добавил:

— Габдулла Тукай. Ему не исполнилось и двадцати семи, когда он умер.

Последние мои слова пришлись на щелчок фотоаппарата.

Несколько секунд никто не произнес ни слова. Аза Ахметовна смотрела на меня не мигая, и по модулю я понял, что у нее от эмоций перехватило дыхание. Лев Аронович надвинул очки глубже на переносицу. Грачик кивнул и показал мне большой палец. Одна из девушек у книжного шкафа прижала ладонь к груди.

А Артем стоял с таким лицом, будто его ударили, но он еще окончательно не понял, что произошло. Он осознавал, что проиграл, но не мог сформулировать почему, а я мог: он — поэт, живущий в Казани, — процитировал петербургскую поэтессу, а я — врач из глухой марийской деревни — процитировал поэта, памятник которому стоит совсем недалеко отсюда.

Лев Аронович прочистил горло.

— Раунд за Сергеем, — сказал он. — Бесспорно. Есть возражения?

Одна из девиц открыла рот, но промолчала, не решившись идти против мнения остальных.

Финальную тему выбрала Оксана, но, как повелось, объявил ее Лев Аронович:

— Тема третья. О том, что внутри. О чем молчат.

Артем сел. Я видел, как у него сжались челюсти, а руки чуть подрагивали. Он собирался рискнуть, и я догадывался чем. Ему нечего было терять, а значит, он прочтет свое. Свою «большую вещь», которую никто не видел.

И он прочел:

— Мы носим тишину, как носят шрамы, под свитерами, чтобы не видать. И каждый вечер, запирая рамы, мы учимся друг друга не спасать.

Эти четыре строчки были отрывком, судя по всему, из середины чего-то длинного. Голос Артема изменился, читал он без позы, почти спокойно, и строчки были… в принципе даже неплохие. Образы работали, ритм держался, слова стояли на местах. Но за ними было пусто. Как дом с красивым фасадом, но без людей внутри.

Зал слушал вежливо и даже жиденько поаплодировал. Вежливость — худший приговор для поэта, и Артем это почувствовал, потому что, закончив, не поднял головы. Зрители промолчали, и это, на мой взгляд, было такое молчание, от которого настоящий поэт проснулся бы в холодном поту и сжег бы все свои рукописи.

Пришла моя очередь, и это был последний раунд.

Я не думал о стратегии. Просто всплыло — само, без усилия: наша кухня, Белла в байковом халате, лампа с желтым абажуром. Она сидела за столом и читала вслух, а я только что вернулся из больницы после двенадцатичасовой смены и слушал ее голос, не вникая в слова, потому что важен был не смысл, а то, что она рядом.

И я вспомнил Арсения Тарковского — отца, не сына.

— «Я свеча, я сгорел на пиру», — сказал я. — «Соберите мой воск поутру, и подскажет вам эта страница, как вам плакать и чем вам гордиться, как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть, и под сенью случайного крова загореться посмертно, как слово».

«Как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть» — для человека, который умер и очнулся в чужом теле, это была не просто цитата, а диагноз. Я, может, сказал даже больше, чем хотел.

Ну и ладно. Черт с ним. Зато честно.

Грачик первым нарушил тишину, но не словом. Он взял смычок и повел одну низкую, долгую, как выдох, дрожащую ноту. Нет, не мелодию, а просто звук, который заполнил комнату.

Лев Аронович держал очки в руках и не протирал их — просто сидел и молчал. Оксана, кажется, впервые за вечер забыла про свой «Зенит». Аза Ахметовна стояла неподвижно, и я не мог прочитать ее эмоции даже с модулем — там было слишком много всего, от проснувшегося страха смерти до ликования и радости, что вечер превзошел все ее ожидания.

Аня просто смотрела на меня во все глаза, так, словно не могла наглядеться.

Лев Аронович первым подал голос:

—