Читать книгу - "Круговорот и тени - Джин Родман Вулф"

– Нет-нет, нисколько. Как по-твоему, не оставить ли это для Свина?

– Сомневаюсь, что он станет пить, но забота о нём, разумеется, дело доброе.

– Стало быть, имя бога вина никому не известно… но как же так? Это же… крайне странно, по меньшей мере! Я думал, мы знаем по именам всех богов… ну, если не я, то авгуры уж точно!

– Действительно, случай странный, да, однако не единичный. Некогда один из моих наставников пошутил на сей счёт. Богов мы изучали подробно и Фионе с её сумрачным сыном посвятили, наверное, половину дня. И мой наставник сказал: сын Фионы, дескать, так много пил, что мы позабыли его имя.

Выжлец негромко хихикнул.

– Далее он сказал, что случай с сыном Фионы – единственный в своём роде, а все прочие боги известны нам поимённо. И я лишь многие годы спустя понял: нет, тут он ошибся. Иносущего мы поминаем гораздо чаще, но очевидно же: «Иносущий» – вовсе не имя… скорее, эпитет. Прозвание.

– Бог… Хор-роший! – заметил Орев.

– А он же любимец твой? – вспомнил Выжлец. – Самый любимый среди богов, верно?

– Вернее, единственный любимый мною вообще, если, конечно, мне когда-либо удавалось действительно, искренне полюбить его. По большому же счёту, он – единственный бог, достойный любви. Видишь ли, Выжлец, я ведь побывал там, снаружи. В иных пространствах, на Синем и на Зелёном – в иных круговоротах, весьма и весьма отличающихся от этого.

Выжлец кивнул.

– Уходя вовне, всякий полон высоких идей, но в скором времени обнаруживает, что боги – все, даже Пас – остались дома. Насколько плохи дела в Новом Вироне, я уже рассказывал.

– Верно, рассказывал.

– Уверен, именно в этом кроется одна из главных тому причин. Сколь многие из нас оставались людьми порядочными лишь из страха прогневать богов! А Иносущий – вот это вполне в его духе, в его манере – показал нам самих себя. «Вот, – говорит, – полюбуйтесь, взгляните, много ли в вас истинной честности, много ли подлинной доброты…» Сколько мне помнится, ты надеешься стать отцом?

– Хотелось бы сына, – кивнув, признался Выжлец, – но и дочка без нашей любви не останется, нет!

– Так вот, одни дети метут полы в надежде на вознаграждение, другие же берутся за метлу, видя, что пол пора подмести, а мать совсем выбилась из сил. И разделяющая тех и других бездна куда как глубже бездн, отделяющих нас от Синего.

– Боги нас гонят, твердят: уходите-де, уходите. Все об этом судачат, а сам я…

– Таково уж их предназначение.

– А сам я, Бивень, в мантейон не хожу. Мне лично кажется, боги обязаны отправиться с нами. Таков уж их долг.

– А мне дело видится так. Должно быть, боги считают, что нам следует взять их с собою самим, охотно, по собственной воле… что таков наш долг перед ними, и далеко не единственный.

Выжлец, не ответив ни слова, устремил взгляд в огонь.

– Три сотни лет они позволяли нам жить-поживать здесь, в подвластном им круговороте. Порой чинили людям зло, но большей частью относились к нам вполне благосклонно. Сцилла… пример, конечно, неважный, однако, раз уж она известна тебе лучше прочих, её и возьмем. Сцилла помогла основать Вирон и милостиво согласилась стать его покровительницей. И написала Хартию, служившую нам верой и правдой на протяжении трёх веков. Как по-твоему, разве тем, кто покинул Вирон, не надлежало взять её с собой… если, конечно, удастся? Разве не в том состоял их долг перед нею?

– Отчего же ты назвал её неважным примером?

– Оттого, что её, вероятнее всего, более нет в живых. Старшая из чад Эхидны, она наверняка, заодно с матерью, сыграла немалую роль в покушении на отца… но, разумеется, вполне может вернуться к нам, как и он. Не просто же так мы именуем богов бессмертными!

Выжлец, поднявшись, переломил о колено сухую ветку и бросил обломки в огонь.

– Полагаю, тебе уже хочется спать, а я отвлекаю тебя разговорами? Прости. Забылся.

– Ничего подобного. Ослики мои нынче ночью чем-то напуганы, и я не лягу, пока они не успокоятся. Уснёшь сейчас – потом ищи, лови их по всему лесу.

– Как по-твоему, что могло напугать их?

– Волков они не на шутку боятся. Поэтому мне и хотелось остановиться здесь. С тех пор, как хозяева съехали, в доме наверняка развелось мелкой живности на целый зверинец, но волки логова пока не устроили, да и за стену, внутрь заходить им, кажется, не по нраву. А может, их призраки отгоняют…

– Вполне возможно. Уверен, мне после нынешней ночи сюда возвращаться совсем не захочется, а все по их милости… Кстати, сейчас действительно ночь? Где окажется тень, если солнце зажжётся сию минуту?

– Откуда же мне знать?

– Вот и мне неоткуда. Орев, ты с тех пор, как мы пришли сюда, волков не видел?

– Видеть – нет.

– Ослики Выжлеца чего-то боятся. Не знаешь ли ты чего? Может, хотя бы догадываешься?

– Нет… нет.

– Тогда, в качестве одолжения, будь добр, слетай наружу, оглядись вокруг. Увидишь волка – или другого зверя, кого там ослы могли испугаться, – держись от него подальше, возвращайся сюда и расскажи о нём нам.

Орев взмыл в воздух.

– Так вот, Выжлец, возвращаясь к призракам. Должен сказать, я видел женщину, названную в твоей истории безобразной дочерью богатея. По её словам, Шёлк в Вироне, где я его и найду. Только, пожалуйста, не проси показать её тебе…

– Я и не собирался! – выразительно объявил Выжлец.

– Управлять ею, её появлениями и исчезновениями, я не могу, хотя в прошлом, признаться, не раз жалел об этом всем сердцем. Особа она отнюдь не дурная, однако меня откровенно пугает, причём я в жизни не боялся её сильней, чем сегодня, даже сидя с ней рядом в хижине, выстроенной ими с несчастной майтерой Мрамор из плавника. В тот день она предстала передо мной во плоти, то есть сидела рядом, как мы с тобою сейчас. На сей раз её в действительности рядом не было, да и быть не могло, а разговаривал я с… пожалуй, с оставленной ею здесь памятью о себе.

Выжлец сломал о колено ещё одну ветку.

– Помнится, ты говорил, что она не настоящий призрак. И, насколько тебе известно, до сих пор жива.

– По-моему, да, говорил.

– Ну а Сцилла – нет. Стало быть, загляни она к нам с Пижмой на свадьбу, в Священном Окне того крохотного мантейона, где нас объявили мужем и женой, появился бы призрак? Призрак богини? Когда я ещё мелюзгой числился, вокруг нередко поминали призрак Всевеликого Паса,