Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

и Т-34 сходят с конвейера по пять в день, и алюминий из Канады уже стал обшивкой истребителей, и порох из Англии уже стал снарядами, и тушёнка из Чикаго уже стала силой в мышцах людей, которые пойдут в атаку.

— Понял. Передам Мерецкову.

— Нет. Я передам сам.

Он набрал номер. Прямая связь, через коммутатор Генштаба, два переключения. Малая Вишера ответила через минуту.

— Слушаю, товарищ Сталин. — Голос Мерецкова: ровный, тихий, тот самый, которым говорят люди, привыкшие к тому, что их слушают, и потому не повышающие голоса.

— Борис Михайлович говорит, что вы готовы.

— Готов.

— Пятнадцатого.

Одно слово. Пять слогов. Дата, которая через две недели станет первым днём первого из четырёх ударов, которые изменят эту войну. Не контратака, не контрудар — наступление, спланированное, подготовленное, первое в цепочке, за которым последуют Москва, Смоленск, Украина.

Мерецков помолчал. Секунду, не больше.

— Понял. Пятнадцатого.

— Кирилл Афанасьевич. — Сталин назвал его по имени-отчеству, и это было не фамильярностью, а тем, чем бывает имя-отчество между людьми, которые знают друг друга достаточно, чтобы не прятаться за звания. — Вы ходили по этой земле ногами. Вы знаете каждую тропинку, каждый дзот, каждую мину. Я доверяю вашему расчёту. Если что-то пойдёт не так — докладывайте сразу, без промежуточных инстанций. Мне. Лично.

— Понял, товарищ Сталин.

— И берегите людей. Снарядов дам, сколько смогу. Людей заменить нечем.

— Понял.

Положил трубку.

Тишина. Кабинет, лампа, карта на стене. Сводки на столе: Ленинград, Москва, Смоленск, Юг, конвои, заводы, эшелоны. Десятки листков, и каждый — нитка, и нитки сходились здесь, на этом столе, в руках, которые только что дрожали и теперь не дрожали. Слово сказано. Механизм запущен. Через две недели шестьдесят танков выйдут из леса, и пехота пойдёт по проходам в минных полях, и снаряды полетят, и люди побегут, и одни упадут и не встанут, а другие побегут дальше. И за первым ударом — второй, третий, четвёртый, каждый по ослабленному, каждый, когда враг бросился затыкать предыдущий. И это будет не оборона, не стояние, не ожидание — это будет движение. Вперёд.

Пять лет. С мая тридцать шестого, когда сержант Волков проснулся в чужом теле и не поверил, и потом поверил, и начал. Реформы, заводы, доты, радары, тактика, дипломатия. Пять лет работы, и каждый день — канат, по которому шёл над пропастью, и каждый шаг мог быть последним, и каждое решение могло оказаться ошибкой.

Ошибки были. Мелкие, неважные: фамилия, калибр, дата. Крупных нет. Не потому что он был гением. Потому что учебник, прочитанный когда-то в казарме, содержал ответы, и ответы были правильные, потому что их написал кто-то, кто знал. Историк, который разобрал ошибки сорок первого и записал, как нужно было сделать. И Волков сделал.

Не всё. Война шла хуже, чем хотелось, и люди гибли, и города горели, и враг стоял в ста пятидесяти километрах от Москвы. Но враг стоял, а не шёл. Стоял и мёрз, и терял людей от холода, и не мог прорваться, и не понимал, почему. Потому что доты, которых не должно было быть, стояли. Потому что радары, о которых он не знал, видели его самолёты за сто километров. Потому что дивизии из Сибири, которых он не ждал, стояли в траншеях в полушубках и валенках. Потому что кто-то в Кремле, пять лет назад, открыл учебник и начал читать.

Сталин встал. Подошёл к окну. Москва за стеклом — зимняя, белая, с дымами из труб. Город жил. Не знал, что через две недели начнётся, и не должен был знать.

Знал он. И Мерецков. И Шапошников, пока дышит. И Тимошенко. И ещё несколько человек, которые через две недели поведут людей в атаку, и одни из этих людей вернутся, а другие нет, и те, кто не вернутся, не узнают, чем кончилось.

Где-то в Ленинграде, в пекарне, женщина в ватнике резала хлеб и взвешивала куски — тяжелее, чем вчера, и не знала, что эти лишние граммы разницы начались с шофёра из Тихвина, который четыре часа ехал по льду в темноте и не тормозил. Где-то в Саратове Маша Демьянова точила снаряды и ждала письма. Где-то в Вологде девочка, о которой он думал в сентябре, сидела за партой и решала задачу по арифметике, обычную задачу, с яблоками и поездами, не с убитыми и эшелонами. Ради этой задачи (ради яблок, а не трупов) стоило сдать Киев. И стоило сказать «пятнадцатого».

Чем кончится, он знал. Не точно, не в деталях, потому что учебник описывал другую войну, другие операции, других командиров. Но направление знал: зимой сорок первого — сорок второго Россия перейдёт в наступление, и Германия отступит, и это будет первое отступление за всю войну, и оно изменит всё. Не закончит, до конца далеко, годы, но изменит. Потому что армия, которая отступает впервые, уже не та армия, которая не отступала никогда.

Он отвернулся от окна. Сел за стол. Придвинул чистый лист. Нужно было писать директиву по координации четырёх ударов (Мга, Москва, Смоленск, Украина) с графиками, маршрутами, расчётами. Сухую работу, которая превращает слово в приказ, а приказ в движение.

Глава 18

Вольфшанце

Гальдер проснулся в пять, как просыпался каждый день последние двадцать лет, и первое, что сделал, — надел очки. Без очков мир был мутным пятном, а Гальдер не терпел мутности ни в чём: ни в зрении, ни в цифрах, ни в докладах.

Второе — открыл папку. Папка лежала на тумбочке, рядом с часами, и он клал её туда каждый вечер, потому что утренние цифры определяют утренний тон, а утренний тон определяет решения, а решения определяют всё.

Восточный фронт, сводка за 9 декабря 1941 года.

Группа армий «Север». 18-я армия: осада Ленинграда продолжается, кольцо не замкнуто, противник удерживает коридор 4–5 километров у Шлиссельбурга. Снабжение города — автотранспортом через коридор и по ледовой переправе через Ладогу. На Волховском направлении разведка фиксирует: сосредоточение свежих частей до пяти стрелковых дивизий, танковая бригада, три артполка. Инженерные работы: просека, укладка настилов, маскировка.

Гальдер подчеркнул «просека, укладка настилов» красным карандашом. Настилы в лесу — это дорога для танков. Танковая бригада и дорога для танков — это наступление. Не «возможное» — готовящееся.

Группа армий «Центр». «Тайфун» остановлен на рубеже Калинин — Клин — Волоколамск. По донесениям командующих танковыми группами — Гота, Гёпнера, Гудериана — некомплект бронетехники достиг критического уровня, ремрота