Читать книгу - "Бар «Грехи Эббота» - Мила Вант"

был бездетен. Кончина его пришла немного позже и совершенно неожиданно – он умер от лихорадки. Тогда бушевала странная болезнь, местные прозвали ее «английский пот» – от появления первых симптомов и до летального исхода не успевало пройти и несколько суток.

Однако, погоревав, так как я успел привязаться к мастеру и был безмерно благодарен за такую честь, как наследство, я все же взял себя в руки и начал упорно работать. К середине 1820 года я уже слыл единственным хорошим мастером в Мортвилле, а мастерская Лонгхорна гремела так, что даже жители Луисфорда приезжали заказать ткацкое оборудование.

Деньги потекли рекой. Я был так счастлив, что даже не заметил, как ко мне то и дело снуют матушки юных девиц, чтобы оценить меня, мой бизнес и невзначай подбросить фотографии их дочерей. А мне было не до любви – я дорвался до достатка и тешил себя мыслью о том, что когда-нибудь потом обязательно женюсь, но сейчас нужно не переставая работать и работать.

И вот однажды в мастерскую пришла она…

Я чуть челюсть на стол не уронил. Такая красавица, что можно было бы разум потерять от одного лишь взмаха ее ресниц! Стройная, статная, черноволосая, с глазами цвета весны. Чудо, а не барышня.

Девушка хотела заказать новую прялку. Как она тут же мне и рассказала, ее увлекало шитье и вышивка. И больше всего на свете она обожала вышивать милые маленькие носовые платочки.

От такой нежности и дамской кокетливости я чуть со стула не упал. Беатрис, именно так она мне и представилась, снесла все мои предыдущие привязанности лишь одной своей улыбкой.

Я влюбился с первого взгляда. И, что самое странное, ее интерес к моей персоне так же стал вполне очевиден после того, как она стала уж слишком часто захаживать в мою мастерскую.

Мы начали узнавать друг друга. Так я понял, что Беатрис из самой богатой семьи города. Она не стеснялась этого и никогда не скрывала, что приходится дочерью основателю Мортвилля.

Пугало ли это меня?

Ничуть!

Я понимал, что сам не пальцем деланный, да и бизнес пошел в гору! Чем не жених, если речь идет о взаимной симпатии?

Короче говоря, в конечном итоге я все же не выдержал и сделал ей предложение. Скопил деньжат, купил роскошное кольцо, подготовился к ее отказу, но… она согласилась!

Знакомство с родителями прошло с натяжкой. Зато так я узнал, что у Беатрис есть еще две сестры, Мария и Лукреция. Забавно, но Беатрис в семье считалась дурнушкой, что странно – для меня-то она была самая красивая на свете. Да и разницы с красотой ее сестер я никакой не заметил. Однако оттого отец ее, Герольд Клик фон Свампвичфильд, так легко и отдал дочь мне в жены, что считал: если не я, то Берти останется в старых девах. Старый дурак!

Свадьба прошла скромно, но по-семейному уютно, если не брать в расчет вечно кислые мины родственников невесты. Однако неожиданно я нашел общий язык с Лукрецией. Она была самой младшей из сестер и, даже несмотря на мою любовь к Беатрис, готов признать, самой доброй и душевной среди остальных. Тихая и скромная, она вызывала лишь приятные чувства. Общение с Лукрецией можно было сравнить с уютным чаепитием на летней веранде, после которого хорошо и спокойно на душе. А настроение неизменно летело вверх после каждой беседы с этим ангелом.

Берти, как мне начало казаться уже через полгода после нашей с ней свадьбы, то ли ревновала меня к Лукреции, то ли попросту была капризна из-за беременности. Однако ожидание наследника и нашего долгожданного малыша… В общем, я и не думал о том, что в нашей семье зреет нечто нехорошее.

И как же зря я не обратил внимание на настроение жены ранее…

Моя Берти стала чаще запираться в кабинете с книгами. Иногда к ней присоединялась Мария – она же близнец, и я в целом понимал: это нормально, что сестры так привязаны друг к другу и проводят много времени наедине. Поначалу я не знал, чем они так увлеченно занимаются за закрытой дверью. Это уже сейчас я понимаю: сестры увлеклись колдовством, причем… каким-то нехорошим колдовством. Чем-то темным, пугающим…

Лукреция переживала за них – они стали более холодными и отстраненными, – но ничего не могла поделать и лишь иногда высказывала мне свои переживания.

Так шли дни и недели. Мы тревожились за Беатрис – все же она была на сносях. А уж эти их игры с ведьмовством и вовсе пугали все больше и больше.

Мария же часто пропадала в лесу, откуда возвращалась изможденная и грязная. Чем она там занималась – ей-богу, ума не приложу.

И вот за всем этим мраком наконец состоялось приятное и светлое событие – родилась наша дочка. Младенец даже не успел получить свое имя, как Беатрис снова начала впадать в крайности. Мы выбирали имя долго, но, к сожалению, я так и не успел его дать.

Все началось одной глубокой ночью. Проснувшись от криков дочери, я тут же поспешил к ней, чтобы успокоить. Днем ранее няня ребенка заболела и поэтому отсутствовала. Беатрис не было рядом. Удивленный, но еще более встревоженный криками малышки, я добрался до детской комнаты и принялся укачивать ее, заплаканную.

Успокоив ее, я уже проснулся настолько, что решил разогреть немного молока для дочери, поэтому пошел на кухню. Однако, проходя мимо кабинета Беатрис, обнаружил свет и тут же понял, что жена, как обычно, пропадает за своими книгами. С ней была Мария. Они о чем-то говорили, даже слегка спорили.

Не выдержав, я все же подошел к двери так близко, чтобы подслушать разговор и понять, в чем же дело.

Боже, лучше бы я и вовсе никогда не приезжал в Мортвилль…

Разговор сестер был закручен вокруг какой-то сделки. Сейчас я понимаю с кем… с самим Хароном!

Я начал прислушиваться и понял несколько вещей.

Первое. Беатрис и Мария хотят променять нечто важное на годы жизни. Они хотят жить еще четыреста лет, а дальше как получится.

Второе. Тем самым важным всенепременно должен стать кто-то, кто любит их безусловно или же кто-то, кого безусловно любят они, но готовы пожертвовать ради своей цели.

Сказать, что я был ошарашен, – это ничего не сказать.

Но больше всего меня поразили перемены в характере Беатрис. Из нежной девушки, моей жены она превратилась в озлобленную высушенную ведьму. И… Я продолжил слушать дальше. Услышанное в последний момент поразило меня еще больше.

Мария хотела пожертвовать