Читать книгу - "Солнце мёртвых - Роман Смирнов"

кем прорываться, Томаш кивнул, потому что и сам это понимал, только признать вслух не мог всю ночь.

Прорвались не все. Из полутора десятков, что подняли восстание, в лес вышли шестеро, и среди тех, кто не вышел, был Гаевский, прикрывавший отход у последнего дома на окраине. О том, что с ним стало, Томаш узнал только через два дня от связного, пришедшего из городка: немцы, взяв управу обратно, повесили на площади одиннадцать человек, не разбирая, кто держал оружие, а кто просто жил на этой улице: так было приказано после первого случая, у моста, чтобы неповадно было.

Русские вошли в городок через двенадцать дней. К тому времени Томаш с уцелевшими давно ушёл дальше в лес, к другому отряду, и городок встретил освободителей не колокольным звоном и не цветами, а пустой площадью с одиннадцатью свежими холмиками за оградой кладбища и общим, тяжёлым, невысказанным молчанием тех, кто уцелел.

Донесение легло на стол Сталину на третий день после случившегося, не сразу: донесения из такой глубины тыла шли не скоро. Он прочёл его один раз, коротко, без того второго, вдумчивого прочтения, каким читал сводки с фронта, потому что второй раз читать было незачем: цифры были ясны с первого.

— Одиннадцать, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, хотя в кабинете был Антонов.

— Одиннадцать, товарищ Сталин. И это только те, кого нашли на площади. Сколько погибло в самом бою — уточняют.

— Далеко было от фронта?

— Тридцать вёрст, товарищ Сталин. Мы там как раз застряли на той укреплённой полосе, о которой докладывали. Ближе подойти не могли, физически не могли, войска были связаны боем на всём протяжении.

Сталин молчал, глядя на донесение, и Антонов, стоявший напротив, впервые за долгое время не решался заговорить первым, потому что видел на лице Хозяина не гнев и не привычную деловую сосредоточенность, а что-то третье, чему сам не знал названия.

— Могли мы их предупредить? — спросил Сталин наконец. — Дать знать, что рано, что фронт застрял?

— Не могли, товарищ Сталин. Мы даже не знали, что они существуют, до этого самого донесения. У нас с ними связи не было никакой, ни явки, ни радио, ничего. Они поднялись сами, по слухам с других участков.

— По слухам, — повторил Сталин. — Значит, наш же успех их и погубил. Взяли мост, встала станция — и слух об этом дошёл туда, куда не должен был доходить так быстро, и не в том виде, в каком было на самом деле, а раздутый, приукрашенный, будто фронт уже катится, а он не катится, он стоит.

Он встал, подошёл к карте, отыскал взглядом ту точку, тридцать вёрст западнее замершей линии фронта, и долго смотрел на неё, будто расстояние это можно было сократить одним взглядом.

— Мы им не звали подниматься, — сказал он. — Мы вообще не знали об их существовании. Но это не снимает счёта, Алексей Иннокентьевич. Мы вели свою войну так, как вели, тайно, скупо на слова, ради тех самых мостов и станций, что нам помогают, — и оттого, что мы её так вели, у людей за линией фронта сложилось не то представление, какое было на самом деле, а то, какое им хотелось иметь. И за эту разницу представлений с явью кто-то всегда платит, а платит обычно не тот, кто представление создавал.

— Это не наша вина, товарищ Сталин, — сказал Антонов тихо. — Мы им не приказывали, мы даже не знали.

— Вина или не вина — это, Алексей Иннокентьевич, вопрос для трибунала, а не для войны, — сказал Сталин. — На войне спрашивают не о вине, а о счёте. И счёт таков, что одиннадцать человек заплатили за то, что мы слишком хорошо скрывали правду от своих же, а другие тем временем слишком плохо скрывали её от чужих слухов. Вот и весь итог, и красивых слов тут не найдётся, сколько ни ищи.

Он взял донесение со стола ещё раз, перечитал его, на этот раз медленно, вникая в каждую строку, в каждое имя, какое там было названо, и отложил не сразу, а подержав в руках дольше, чем требовалось для дела.

— Пусть это донесение подошьют отдельно, — сказал он. — Не в общую сводку. Отдельно, чтобы не потерялось среди побед. Хочу, чтобы оно у меня было под рукой, когда в следующий раз кто-нибудь начнёт докладывать мне только про взятые мосты и не взятые станции.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И вот что ещё, Алексей Иннокентьевич. Отпиши в штабы, коротко: там, где связи с подпольем нет, где мы не можем ни предупредить, ни поддержать, войскам продвигаться настолько быстро, насколько это вообще возможно, не считаясь с обычной осторожностью, — потому что каждый лишний день промедления на этом участке фронта теперь может стоить не наших солдат, а тех, кто нас ждёт и о ком мы даже не знаем.

Антонов кивнул, записал, и на этом разговор о городке в тридцати верстах западнее фронта закончился, потому что дела не ждали, и через минуту оба уже говорили о другом: о снарядах для завтрашней контрбатарейной стрельбы, о резервах для второго эшелона. А донесение об одиннадцати повешенных легло в отдельную папку, куда Сталин, вопреки обыкновению, заглянул ещё раз в тот же вечер, один, без свидетелей, и захлопнул её быстро, не дочитав до конца во второй раз.

Глава 22

Тень с запада

Молотов пришёл в тот вечер один, без бумаг, что само по себе было необычно для человека, всегда носившего с собой готовый ответ на любой вопрос, какой могли задать. И Сталин, увидев его с пустыми руками, понял, что разговор предстоит не по обычному ведомству, а по тому, о котором знали трое.

— Читал, — сказал Молотов вместо приветствия, садясь. — То, что ты мне неделю назад дал прочесть, и то, что вчера пришло следом. Слухи держатся, и теперь их больше, чем один источник.

— Больше, — согласился Сталин. — Садись, Вячеслав. Рассказывай, что там у тебя по своим каналам, а я потом своё скажу.

Молотов сел, аккуратно, как садился всегда, и заговорил тем ровным, сухим голосом, каким докладывал даже самому себе, будто и наедине с Хозяином продолжал вести протокол.

— По нашей линии из Стокгольма пришло вот что. Американец, тот самый, что торгуется с немцем