Читать книгу - "Создатели монстров - Рональд Гросс"

На это время я оставил лодку привязанной к внутреннему выступу рифа – из страха перед чудовищами.

Глава 22. Наедине с собой

Вечером я тронулся в путь и вышел в открытое море, медленно, но упорно гонимый легким юго-западным ветром. Остров становился все меньше и меньше, и узкая струя дыма тоже превратилась в истончившуюся полоску на облитом заходящими лучами солнца фоне неба. Вокруг меня вставал океан, скрывая с глаз этот низменный темный клочок земли.

Как светящаяся завеса, понемногу сходил с неба дневной свет, и струившееся сияние заката угасало, и в какой-то миг передо мной разверзлась голубая необъятная бездна, что днем скрыта за солнечным маревом. Я увидел плывущие в небе сонмы звезд. Море было безмолвным, небо было безмолвным. Я остался наедине с ночью и тишиной.

На море я пробыл трое суток. Я экономил в пище и питье и размышлял обо всем, что случилось со мной, не особенно надеясь снова увидеть людей. На мне колыхались какие-то черные обноски, волосы слиплись в темную всклокоченную массу. Меня вполне могли и за сумасшедшего счесть. Как ни странно, я не чувствовал ни малейшего желания вернуться к людям. Я был только рад, что распростился навсегда с омерзительной жизнью в близости к чудовищным звериным гибридам.

На третий день я был подобран бригом, следующим из Самоа в Сан-Франциско. Ни капитан, ни штурман не поверили моему рассказу, решив, что я чокнулся от одиночества и страха перед смертью. Опасаясь, как бы это мнение не было разделено и другими, я не стал дополнять рассказ о своем приключении подробностями, объявив, что не помню ничего из того, что случилось со мной после гибели «Леди Вейн» и до того времени, как был подобран бригом. То есть амнезия длиной в год.

Мне пришлось действовать крайне осмотрительно, чтоб спасти себя от подозрения в безумии. Меня преследовали воспоминания о Законе, о двух мертвых моряках, о скрытых в темноте засадах, о теле, найденном в тростниках. Как ни парадоксально, возвращение в общество вместо ожидаемого доверия и расположенности к окружающим лишь усилило мои прежние островные опасения и неуверенность. Мне никто не доверял, и сам я стал относиться к людям с той же настороженностью, как когда-то к зверям, принявшим облик человека. Вероятно, я перенял толику дикости у своих бывших товарищей.

Утверждают, что страх – источник мучений, и я познал это за несколько лет: весь нескончаемый испуг, подобный тому, какой, возможно, ощущает львенок, лишь частично прирученный. Мое волнение было весьма специфическим. Я не мог отделаться от мысли, что окружающие меня люди – лишь звери в человеческом обличье, полузвери, принявшие человеческую форму, готовые в любой момент вернуться к своей подлинной сущности и проявить самые дикие инстинкты. Пришлось доверить свое состояние одному необычайно талантливому специалисту по нервным болезням. Он знавал Моро и как будто наполовину поверил моему рассказу. Помощь, оказанная им, была для меня неоценима.

Я вовсе не рассчитываю на то, что ужасные картины острова совершенно изгладятся когда-либо из памяти, но теперь все же они лежат в глубине моего сознания и, всплывая, возбуждают слабые сомнения в самом факте своего существования. Но бывают дни, когда маленькие облачка воспоминаний растут до тех пор, пока не затемняют собою все небо. Тогда я оглядываюсь на окружающих меня людей и хожу в страхе. Лица одних кажутся мне решительными и ясными, других – мрачными и опасными, третьих – изменчивыми, неискренними; ни одно из человеческих лиц не выражает, как кажется мне, той спокойной ясности, присущей разумным человеческим существам. Кажется, что под этой оболочкой скрывается зверь, и передо мной в скором времени снова разыграется то падение, какому я стал свидетелем на острове… только на сей раз – в больших масштабах. Я знаю, что это моя фантазия, что эти мужчины и женщины, окружающие меня, действительно всего-навсего мужчины и женщины, люди от рождения и до смерти, вполне разумные создания, полные человеческих стремлений и нежной заботливости, освободившиеся от инстинкта. Они не какие-то там рабы фантастического Закона; они совершенно не похожи на зверолюдей. Но все же я удаляюсь от них и от их любопытных взглядов, расспросов и помощи. Я спешу уйти от них, чтобы быть одному.

По этой причине я и живу вблизи открытой холмистой местности и могу бежать туда, когда тень эта окутывает мою душу. Как хорошо бывает там под безоблачным небом! Когда я жил в Лондоне, чувство овладевшего мною ужаса было почти невыносимо. Я не мог нигде укрыться от людей; их голоса проникали сквозь окна; даже запертые двери были непрочной защитой от них. Я выходил на улицу, чтобы пересилить этот сплин, и в моем воображении охотящиеся женщины, как хищные кошки, мяукали у меня за спиной. Ненасытные мужчины бросали на меня взгляды, как на конкурента. Переутомленные, бледные рабочие шли мимо, покашливая, с усталыми глазами и быстрой поступью – похожие на раненых, истекающих кровью животных. Странные, сутулые и мрачные, шептали что-то про себя и шли длинной ломаной цепью, не замечая ничего вокруг, болтливые обезьянки-дети. Посещая часовню, я пребывал в плену сильнейшего наваждения, будто и тут патер-горилла болтал «большие мысли», подобно обезьяночеловеку с острова Моро. Если я заходил в библиотеку, то сосредоточенные над книгами люди казались мне выжидающими добычу. Особенно отвратительными мне виделись бледные, лишенные всякого выражения физиономии людей в поездах и омнибусах. Эти люди просто напоминали мне мертвецов, и я не решался никуда ехать, пока не убеждался, что нахожусь один. И мне порой мнилось даже, что и сам я не носитель разума, а простой недалекий зверь, терзаемым каким-то странным беспорядком в мозгу, заставляющим меня, как барана, пораженного вертячкой, скитаться в одиночестве.

Но, слава богу, это состояние овладевает мной теперь значительно реже. Я удалился от шума городов и людской толпы и провожу дни, окруженный книгами – этими широкими окнами, открывающимися на нашу жизнь и пронизанными светлой душой писавших их людей. Я вижу мало незнакомых лиц и веду скромнейший образ жизни.

Все свое время я посвящаю чтению книг и химическим опытам и провожу много ясных ночей в изучении астрономии. В сверкающих мириадах небесных светил я нахожу – не знаю, каким образом и почему, – успокоение. И мне кажется, что все должно найти утешение и надежду именно в этих вечных всеобъемлющих законах Вселенной, а никак не в мелких обыденных житейских заботах, горестях и прегрешениях.

Я надеюсь на это, в противном случае