Читать книгу - "Счастье - Роман Анатольевич Канушкин"

бесцветным, скорее наоборот, немножко хриплым, веселым и очень сексуальным. Со мной снова говорила Мэри… Черт побери, моя непреклонная жена всё еще может вскружить мне голову. – А чего ты всполошился?

– Ну… сама посуди.

– Ты такой милый, когда папа-страус.

– Угу. – Я кивнул, довольный. – Очень смешно.

– И когда немножко параноик, тоже… Всё с ней в порядке, мы списывались десять минут назад.

Еще немножко смущала форма Лизиного сообщения. Как говорится, «единство формы и содержания». В общем-то, я сразу об этом подумал: обычно наша переписка с дочерью сопровождается смайликами, сердечками, разными эмодзи; иногда мы просто обмениваемся стикерами. Здесь ничего такого не было. Лишь сухие и короткие несколько слов, и даже точка в конце не проставлена. Непривычно, но… ведь не более того? Ковыряться с тем, что там творится в данный момент в голове у подростка, да еще приставать к Мэри я не стал.

– Пиши ей в Телеграм, это прибежище бунтующих тинейджеров, трубку на занятиях, конечно, не снимет. – Она зевнула, но как-то очень бодро. Словно расстреливала остатки сна из пулемета. Хотя при чем тут, на хрен, пулемет?

– Эй…

– Что, милый?

– Вот ты клуша, – подначил я. – Значит, только муж за дверь, ты сразу спать?

– Предпочел бы, чтобы я тоже за дверь?

Я улыбнулся. Хотя сообщение от дочери и озадачило меня, но лучше так, с шутками-прибаутками, старый добрый бихевиоризм. И мне действительно стало весело, потому что я смеюсь. Ну, еще потому, что наконец отпустило. И еще оттого, что с другой стороны телефонной линии была Мэри. Словом, опять на коне.

– Предпочел бы тебя потискать. – Я отключил телефон, не прощаясь. Мы иногда так делаем. Когда всё нормально. Ну и когда немножко скучаем. Огляделся по сторонам, отслеживая, куда движется ручеек желающих что-нибудь перекусить. Нашел глазами кафе. Во мне вдруг проснулся зверский аппетит, подойдет любая еда! Моя непреклонная жена всё еще может вскружить мне голову. И ей очень легко меня уболтать.

* * *

За кофе я решил еще раз набрать Лизу, так сказать, закрыть гештальт. Не сняла. Тогда я собрался отправить ей какое-нибудь веселое сообщение в ответ, но подошел коллега и плюхнулся без разрешения на свободный стул. Крайне скользкий и нудный тип, стоит отметить, да еще полагает нас хорошими знакомыми. Однако сегодня я встретил его благосклонным вниманием. Сегодня я был добр, как консул из известного стихотворения. И даже предложил, что сам схожу за кофе.

– Двойной эспрессо, – бросил он мне вслед, – и никаких добавок.

Конечно, белый господин! Всё будет сделано, мбвана. И даже не думайте благодарить, Ваше благородие. Меня разбирал смех. Прямо ликование. Если вы отец, и у вас долгожданный поздний ребенок, да еще с женой вместо разрыва наметился новый роман, то вы меня поймете. Но, черт побери, даже тогда, наверное, еще не было поздно.

* * *

Вечером я возвращался домой на «Сапсане». И слегка задремал над бумагами. Возможно, клюнул носом на пару секунд. И пока моя голова падала на грудь, я снова успел оказаться на этом перекрестке. И успел заметить, как здесь все изменилось с прошлого раза. Стало темнее, заброшеннее, это место словно стерлось о время; померк не только свет, с цветом тоже творилось что-то неладное – не черно-белый, конечно, но краски, колорит, потускнели, как шерстка березкового песика, когда тот болел.

Люда Штейнберг притащила сюда жестяную коробку из-под детского печенья. Конечно же, я узнал ее.

– Эй, это же мое!

Я не то чтобы возмущен, скорее озадачен: надо объяснить ей, что этой жестянки здесь быть не может. Я прекрасно знаю, где находилась моя коробка с сокровищами. С давно уже пожелтевшими фото, брелоком с настоящим швейцарским ножичком, всего лишь одним письмом (остальные порвал сто лет назад), латунным компасом, объемной открыткой из восьмидесятых с раздевающейся японкой, непонятным черным кругляком, очень приятным на ощупь (потом выяснилось, что это просто фишка из какого-то казино), немецкой губной гармошкой и кучей другого старья, представлявшего интерес разве что для подростка. И было там еще кое-что, проникшее в коробку не совсем легально. Когда мы переезжали в новый дом, куда на скорости двести пятьдесят километров в час нес меня сейчас «Сапсан», я избавился от всего старого хлама. Никаких семейных сервизов, любимых родительских кресел, советского хрусталя и всего прочего – иногда лучше начать с чистого листа. Эту коробку я тоже собирался выкинуть, да пожалел в последний момент. Где-то в глубине меня все-таки скрывался сентиментальный инфантил, ну, или старьевщик. Наверное, ничего страшного, но если б я этого не стеснялся – разрыва между внешне декларируемым образом и реальным положением дел, – я бы не скрыл даже от Мэри, что в последний момент пожалел свою старую жестянку и вытащил ее из мусора. Так же вероятно, что будущее, как говорится, отбрасывает на прошлое тени. И тогда всё неслучайно. Впрочем, вовсе не обязательно смотреть на вещи так обстоятельно. Просто не захотел говорить, и всё, без особой причины. Лень было возиться…

Некоторые вещи происходят просто потому, что происходят. Тем более в моем кабинете всегда была оборудована пара тайничков. В стенном шкафу, за книгами, рядом с сейфом даже упрятан небольшой холодильник, совсем малыш. Мэри о нем не догадывалась, однако в эпоху моей крепкой и верной дружбы с алкоголем там постоянно ожидала бутылочка «ноль семь» холодной водочки для сосудов. Туда-то, с глаз долой, я и засунул старую коробку до следующего раза, когда я о ней вспомню и наконец-то выкину. Останавливаюсь на этом так подробно, тратя драгоценное время, только потому, что именно из-за моей инфантильной нерешительности я всё еще жив.

Моя голова падает на грудь. Однако Люда Штейнберг на сей раз не напоминает про дурную кровь.

«Хотя, милый, чем же еще является само ее появление?» – говорит неизвестно откуда взявшаяся Мэри. Конечно, такая путаница с людьми возможна во сне, путаница, совмещение в одном сюжете несовместимого: моей первой и моей последней любви. Только… почему-то Мэри больше не кажется мне другом. Что-то в ее обычных словах, в интонации… Словно она больше не моя Мэри, а что-то другое – потаенное, завистливое и опасное. И словно она знает это, знает, что раскрыта, поэтому прячется, забирает с собой сон. Но Люда Штейнберг (сейчас, как и всегда, она слабая сторона, девочка-изгой) успевает сделать то, для чего она здесь, успевает показать мне коробку, единственный яркий предмет в этом блеклом умирающем мире, и на самом исходе сна протолкнуть за мной в пробуждение несколько слов:

– Зови их, пока не поздно.

– Я никого не ла… – бормочу