Читать книгу - "Сухой Лиман - Павел Смолин"

— Цуркан подсказал, товарищ капитан. На совещании. Он молдаванин, у них в Бессарабии на свадьбах такие были, — ответил я полуправдой.

— А имитация атак в нескольких местах?

— Так логично же, — развел я руками. — Даже кот перед врагом надувается, распушается и орет громко. Если бойцов — мало, а надо показать, будто много, другого способа кроме маневров шумных как будто и нету.

— А через нейтралку ползать научился тоже логикой?

— Думаю да, — пожал я плечами. — Не шумишь, все делаешь медленно и аккуратно, получается тихо.

Снова пауза. Рудько барабанил пальцами.

— Сидорин. Слушай меня внимательно. Я тебе верю на четверть. На остальные три — я тебе не верю.

Да и хер с тобой — нету в уставе строчки «при трех четвертях недоверия пускать в расход».

— Почему, товарищ капитан?

— Потому что контузия не объясняет. Контузия может убрать память. Контузия не может прибавить умений. Если у тебя в голове было — значит, было. Просто скрытно. А скрытные люди — прямая зона моей ответственности.

— Ну значит было, — пожал я плечами.

Помолчали.

— Откуда у тебя было?

— Не могу знать, товарищ капитан.

— Подумай.

— Думаю. Не могу.

— А если поднапрячься?

— А если поднапрячься, товарищ капитан, — то я могу вам про себя такое выдумать, что вам ещё рассказывать. Но это будет выдумка. Я не помню. Что мог рассказать — рассказал.

— В Чапаевскую ты попал по призыву в мае сорок первого. До этого — детдом, потом два месяца на курсах допризывников. Курсы — стандартные. Чтобы там стать таким, какой ты есть, их мало.

— Может быть, товарищ капитан.

— А ты — есть.

— Так точно.

Молчание. Надоело.

— Товарищ капитан, в чем проблема-то? Я че, врагов мало убил? Пользы мало принес? У меня отделение образцовое, сам не плошаю, заслуженно расту в званиях и ответственности. Я, простите за нескромность, отличный боец. Ну и че, что не учил этому никто? Война и не такому учит. Вам же ротный писал, рассказал, че я сделал. Дохера полезного сделал, и еще сделаю! Надо вам «палку» — пихайте меня в подвал и вызывайте конвой, а мне больше сказать нечего.

Рудько сверлил глазами. Не сразу ответил.

— «Палки» из тебя не выйдет, Сидорин.

— А зачем вот это все тогда? Я бы щас кашу ел да отделение гонял, повышал боевую эффективность!

— А ты думаешь мне с тобой возиться нравится? — поднял бровь Рудько. — Работа такая, Сидорин, странности замечать и писать о них наверх. Мне не важно, кто хорошо воюет, а кто плохо — я отрабатываю странности. Понимаешь?

Вздохнув, я честно ответил:

— Понимаю.

Ничего личного.

— Но все равно неприятно, — добавил я.

— Неприятно, — согласился Рудько. — Я бы тоже сейчас лучше чай пил и настоящими делами занимался. Теми, где все странности объяснимы. Но мне поручено — я работаю.

— Так точно, товарищ капитан.

— Сидорин.

— Я.

— По службе к тебе вопросов нет. Командир отделения. Бойцы за тобой идут. Кравченко тебя ценит. Бережной любит. Мальцев — тоже, я слышал. Это всё работает.

— Работает.

— Но запомни, — он наклонился через стол. — Я с тебя глаз не спущу. Не потому что я считаю тебя врагом. А потому, что не понимаю, кто ты. Когда я понимаю — я закрываю папку. Когда не понимаю — я слежу.

— Так точно.

— Если будут вопросы — вызову.

— Так точно.

Он закрыл папку. Положил поверх неё ручку. Откинулся на спинку.

— Иди, Сидорин.

— Слушаюсь.

— И поздравляю с сержантом.

— Спасибо, товарищ капитан.

Я встал, надел пилотку, козырнул, развернулся. Пошёл к двери.

— Сидорин.

— Я.

Я обернулся. Он сидел за столом, смотрел на меня. Глаза — серые, спокойные, не злые. Не добрые тоже. Просто — спокойные.

— Удачи на фронте.

— Спасибо, товарищ капитан.

Я вышел.

В коридоре было светлее, чем внутри. Я постоял минуту, выдохнул, улыбнулся раненому и пошел по лестнице вниз. На улице Калюжный сидел на повозке, разговаривал с возницей. Увидел меня — встал.

— Васько?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

— Поехали?

— Поехали.

Я сел на повозку. Возница тронул. Лошадь медленно потянула нас за ворота, по той же дороге, что и приехали.

Калюжный сидел напротив, смотрел на меня.

— Васько.

— М?

— Нема проблем?

— Нема.

— Ото ж.

Я улыбнулся. Калюжный понял — всё, тема закрыта. До роты ехали молча. Возница спереди тихо и неразборчиво напевал какую-то тягучую песню.

* * *

К обеду я был в нашей землянке. Сашка с Колькой возились со снаряжением, чистили. Хасанов точил — на этот раз свой штык-нож. Владимир курил снаружи на бруствере. Бережной где-то ходил — его не было.

— Командир! — вскочил Сашка. — Вернулся?

— Вернулся.

— А чо там?

— Поговорили. Всё нормально.

— А мы переживали.

— Чо переживали?

— Так особист же.

— Особист тоже человек, Сашка. У него работа такая.

Сашка кивнул, но неуверенно. Колька рядом смотрел внимательно. Я сел на нары, стянул сапоги, повесил шинель.

— Командир, — влез Колька.

— М?

— А что он спрашивал?

— Да обычное, — пожал я плечами. — Где служил, что делал, как воюется.

— А.

Колька отстал, а я сидел на нарах и думал. Рудько меня не закрыл, но не закрыл и папку. Сказал прямо: «глаз не спущу». Да и хер с ним — стандартная пугалка, он ее всем напоследок говорит. В какой-то степени даже полезно для поддержания дисциплины. Не в моем случае — я-то всегда хорош. Главное — командиры подтверждают. Кравченко, Бережной, Мальцев, Кулик. Это щит. И очень крепкий щит. Тем, кто следит за самим Рудько, тоже «палки» нужны, и если он меня провернет через аппарат, его потом самого с большой долей вероятности провернут, за вредительство и подрыв боевой эффективности Чапаевской дивизии.

Калюжный зашёл в землянку, увидел сидящего на нарах меня. Подошёл, сел рядом. Молча достал кисет. Скрутил самокрутку.

— Дохаешь уже, ефрейтор, — заметил я. — Бросал бы.

— Так точно, товарищ младший сержант, — усмехнулся Петро.

Он закурили. Сидели молча. Снаружи Владимир громко орал на кого-то, и Сашка с Колькой пошли посмотреть. Жизнь шла.

— Васько.