Читать книгу - "Деньги не пахнут 12 - Константин Владимирович Ежов"

другим.

В голосе, когда я ответил, слышалась странная неловкость, почти смущение.

Позже она стояла передо мной, протягивая небольшую коробку, перевязанную тонкой лентой.

— Я хотела отдать это в сам день… — сказала Рейчел и слегка пожала плечами. — Но ты всё время был в командировке. Так что… пусть и поздно, но это подарок на день рождения. Джесси очень настаивала, чтобы я обязательно передала.

Коробка тихо шуршала в руках, когда я снял крышку.

Внутри оказался… наволочка.

Я непонимающе посмотрел на Рейчел.

Она тут же пояснила:

— Это часть постельного комплекта. Остальное я отправила к Шону домой — тащить всё сразу было бы неудобно.

Я кивнул и взял ткань в руки.

Ожидания, честно говоря, были невысокими.

— Постельное бельё, выбранное Джесси… — пробормотал я вполголоса.

Но стоило провести пальцами по ткани…

…я замер.

Ощущение оказалось неожиданным.

Материя не просто была мягкой. Она словно текла под подушечками пальцев — гладкая, прохладная, почти невесомая. Когда я чуть сильнее провёл по поверхности, ткань не сопротивлялась и не собиралась складками — она мягко скользила, будто вода.

Я прищурился и поднёс её ближе к свету.

Переплетение нитей почти невозможно было разглядеть. Плотнейший слой микроволокон образовывал идеально ровную поверхность — гладкую, как шёлк, но без характерного блеска.

— Что это за материал?..

На внутренней бирке значилось:

«Египетский хлопок Giza, плотность — 1020 нитей.»

Я невольно кивнул.

По моим меркам это был почти идеальный вариант — третий в списке любимых характеристик. Формально хлопок, но из-за невероятной плотности плетения ткань ощущалась почти как шёлковая.

Она мягко ложилась в ладонь, не создавая тяжести. Почти не было трения, поэтому материал не задерживал тепло тела. Пот и жар не накапливались — ткань всё время оставалась приятно прохладной.

Отличный выбор.

Я невольно подумал:

«У Джесси есть такой вкус?..»

В этот момент Рейчел неловко кашлянула и, словно вспомнив что-то, достала из сумки ещё одну коробку.

Она улыбнулась, но улыбка вышла слегка виноватой.

— А… это Джесси купила во время медового месяца. Она тоже просила передать.

Я открыл коробку.

И тут же невольно сощурился.

Внутри лежала футболка ядовито-розового цвета — настолько яркого, что казалось, будто она светится.

На груди красовался череп в мексиканском сомбреро, который шатался, держа в руке бутылку текилы. Под рисунком была надпись:

«[tequila: because therapy is too expensive]».

Да.

Вот это уже было куда больше похоже на Джесси. Идеальный образец её вкуса.

Выбросить — значит выглядеть бессердечным. Оставить — значит захламить шкаф абсолютно бесполезной вещью.

Я уже собирался закрыть коробку, когда заметил внутри карточку.

На ней было написано:

«Это наша командная форма! У всех такая есть — надень на новогоднюю вечеринку. Без отговорок!»

Я тяжело вздохнул.

Мало того что футболка выглядела безвкусно… сама мысль о том, чтобы прижать к коже эту грубоватую ткань, вызывала почти физическое неприятие.

Следовало хотя бы из вежливости сказать спасибо.

Но слова почему-то застряли в горле.

Я попытался изобразить улыбку, чувствуя, как она выходит натянутой и деревянной.

И тут Рейчел поспешно достала ещё одну коробочку — маленькую, бархатную.

— И… — сказала она тихо, — это уже от меня.

Я открыл её.

Внутри лежала запонка Cartier.

Матовая платина мягко отражала свет. В центре был вставлен чёрный оникс — гладкий, глубокий, словно капля ночи. Дизайн был сдержанный, строгий, без лишней вычурности.

После кислотно-розовой футболки это выглядело почти как глоток прохладной воды.

«Вот это уже настоящий подарок.»

Я наклонил запонку, и на её кромке заметил тонкую гравировку.

«Dared to fight.»

Я поднял взгляд.

Рейчел смутилась и тихо сказала:

— Я… просто хотела, чтобы ты не держал всё внутри, когда становится тяжело. Мне кажется… иногда сам факт борьбы уже имеет значение. Даже если не знаешь, чем всё закончится.

Она говорила неловко, подбирая слова.

Скорее всего, это было связано с пациентами с болезнью Каслмана, которые недавно умерли.

И подумал:

«На самом деле мне вовсе не тяжело…»

Скорее, это были её собственные чувства, которые она пыталась выразить через этот подарок.

В этот момент её взгляд на секунду задержался на моём запястье, затем поднялся выше — к моим глазам.

И в этом взгляде было что-то большее, чем простое сочувствие.

Мысль мелькнула внезапно. «Неужели она знает… какие имена спрятаны под этим рукавом?»

Я на секунду задержал взгляд на её лице, но тут же отвёл глаза и поспешил разорвать эту неловкую паузу.

— Спасибо. Мне… это правда было нужно.

Чтобы разговор не повернул в опасную сторону, я быстро достал запонку из коробочки. Холодная платина приятно коснулась пальцев. Металл был тяжёлым, плотным — таким, каким и должна быть настоящая вещь.

Я закрепил запонку на манжете рубашки.

Она сразу пришлась мне по вкусу. Сдержанная роскошь. Никакой показной яркости, никакого лишнего блеска — и всё же присутствие этой вещи ощущалось безошибочно.

Я опустил взгляд.

И вдруг поймал себя на странной мысли.

«Похоже… на надгробие.»

Под белой тканью рубашки, скрытые от чужих глаз, тихо покоились несколько имён.

Светлана… Дилан… Майло…

Белая рубашка лежала поверх них, словно саван. А платиновая запонка застыла на манжете — как маленький надгробный камень.

На этом крошечном «надгробии» была выгравирована фраза:

«Dared to fight.»

Если честно, сама формулировка казалась немного пафосной. Слишком громкой. Но странным образом… она не казалась неправильной.

Обычно на памятниках пишут совсем другое.

«Здесь покоится…» «Покойся с миром…»

Тихие слова утешения. Мягкие, почти ласковые — как будто мир желает умершему покоя после долгой боли.

Но надпись на этой запонке была иной. Она не делала их жалкими жертвами. Она помнила их иначе — как людей, которые сражались до последнего. Не как сломленных больных, склонивших голову перед неизбежным, а как тех, кто, несмотря ни на что, бросил вызов невозможному. Может быть… это и было более честной памятью. Ведь они действительно дрались до самого конца.

Голос Рейчел осторожно прервал мои мысли.

— Если тебе не нравится цвет…

— Нет, — ответил я сразу. — Всё идеально.

Она заметно расслабилась.

— Тогда хорошо. Тебе идёт.

Рейчел широко улыбнулась.

И в этой улыбке было больше чувств, чем можно было выразить словами. Сострадание и дружеская поддержка. Печаль и тихая гордость. Сожаление… и уважение.

И ещё кое-что.

Негласная вежливость.

Она словно знала гораздо больше, чем говорила вслух — и именно поэтому предпочитала не задавать лишних вопросов.

Этот взгляд оказался неожиданно тяжёлым.

Я поспешил сменить тему.

— Кстати… как у тебя