Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

рампы и заговорил со щенком совсем другим голосом, неторопливым и обстоятельным, каким говорят с новобранцем, которого жалко.

— Сиди здесь. Под огнём положено лежать, а ты и так лежишь, значит, порядок знаешь. Голоса не подавать, из укрытия не высовываться, ждать, пока за тобой придут. Отлучаться без спроса — нельзя. Понял?

Щенок зевнул. Крылов, видимо, принял это за «так точно», махнул своим и повёл их вдоль канавы в сторону.

И тут японцы поднялись. Они лежали где-то за полевой дорогой, до сих пор я видел от них только вспышки и дым, а теперь они встали разом. Впереди поднялся офицер — крепкий, широкий в плечах, в фуражке. Он шёл в рост, не пригибаясь, размахивал рукой с широкой, как лопата, ладонью и кричал своим, а свои бежали за ним к составу, чтобы добить.

Ефрейтор за рампой ударил залпом, и двое японцев упали, но остальные бежали.

— Белов! — заорал я вслед будке. — Хода!

— Сколько есть, столько и даю! — донеслось оттуда. — Не на скачках!

Залп хлестнул с фланга, из канавы, где скрылся Крылов, и японцы, бежавшие к составу, вдруг оказались под огнём с двух сторон. Кто-то из них закрутился на месте, кто-то лёг. Офицер остановился, быстро и по-хозяйски оглядел рампу, канаву, уходящий состав, потом крикнул — два коротких слова, резких, как удар бича. Я не понял ни звука, но понял спину: японцы повернули и пошли к дороге шагом, огрызаясь выстрелами, и ни один не побежал. Офицер шёл последним и ни разу не оглянулся.

Голова втянулась за склад, паровоз зашипел и встал. Я догнал его, привалился к тёплому колесу платформы и только тогда услышал, как стучит в голове — громко, в такт, будто молотом по рельсу. Плечо горело, китель был в саже, в мазуте и в чужой крови. Позади, на тупике, догорал хвостовой вагон, ровно и почти уютно, как печка.

У рампы стонали. Двое солдат принесли товарища с почерневшей от крови штаниной на бедре, следом сам пришёл путеец с короткой бородой, прижимая к животу руку в мокром рукаве, а китаец-грузчик сидел у досок, обхватив ногу, и раскачивался. Над ними уже стоял на коленях человек с сумкой: тёмные короткие волосы, на подбородке белый след, как от старого ожога.

— Поставьте сюда, — сказал он Ерёмину, который зачем-то тащил за ним вторую сумку. — Нет, ближе. Чтобы я дотянулся.

Он затянул солдату жгут, перевязал путейцу руку, сказал обоим, что на север их отправят первым же поездом и что ничего интересного с ними больше не случится, и только тогда подошёл ко мне. Присел на корточки, пощупал затылок — я зашипел — и взял меня двумя пальцами за подбородок, поворачивая к свету.

— Голова болит?

— Болит.

— Тошнит?

— Нет.

— Как вас зовут?

Я открыл рот. «Нестеров» стояло на языке готовое, сорок шесть лет оно там стояло.

Я закрыл рот. Хороший вопрос.

Фельдшер не стал ждать ответа. Он достал из сумки книжечку и огрызок карандаша, послюнил его, вывел сверху число — «18 июня» — и ниже одно слово, которое я разобрал вверх ногами: «Контузия».

— Затылок — шишка, плечо — ушиб, голова — контузия, — сказал он тем же тоном, каким говорят про погоду. — С контузией, ваше благородие, служат. Иные до генерала дослуживаются. Ничего не таскать, ломом не махать, если стошнит или в глазах начнёт двоиться — сразу ко мне.

Он ушёл к грузчику, а я остался сидеть с этим словом. Контузия объясняла всё сразу: почему я не помню, как меня зовут, почему чужой голос, почему в ушах звенит до сих пор. Я решил пока в неё верить — наполовину, на ту половину, которой было страшно.

Заодно контузия давала право спрашивать. Рыжебородому мастеру было некогда: он вернулся от тупика, где повело рельсы от жара, и на мой вопрос ответил, не отрываясь от своего ключа.

— Ладыгин вы, Михаил Викторович. Поручик. Тупик повело, шпалы под хвостом сгорели, до утра там движения не будет, а вы мне — как зовут.

Белов, когда я подошёл к паровозу, с удовольствием и не глядя на меня выговорил то же самое по складам:

— Ладыгин, Михаил Викторович. Вы бы на манжете себе записали, раз голова не держит. А то завтра опять спросите.

Солдата с пробитым бедром и путейца с рукой на перевязи к вечеру отправили на север попутным поездом, фельдшер сам довёл их до вагона. А когда солнце опустилось к крыше станционного дома, у рампы поставили котёл. Хозяйничала у котла невысокая женщина с седой прядью надо лбом, в переднике, завязанном сбоку, и налёт она явно считала помехой обеду, причём помехой мелкой и уже прошедшей. Солдаты и путейцы садились, куда велено, без единого слова.

— Старый, ты чего встал, как семафор? Садись, остынет, — сказала она Белову и обернулась ко мне. — А вам, голубчик, двойную, с маслом. Битым положено. Михаил Викторович, ты ж мой бедный, совсем, говорят, память отшибло? Ешь, ешь, память от каши возвращается.

Ерёмин сидел на рельсе, чинил прореху у локтя — иголку держал в зубах, кашу в руке — и тараторил, что напишет своим, как у них тут тихо.

— Допиши: было тихо до обеда, — сказал я.

Ерёмин вынул иголку изо рта, подумал, достал из-за пазухи письмо и огрызок карандаша.

— «До обеда» — это вместе или порознь, ваше благородие?

Крылов вытащил из-под рампы фуражку. Щенок был цел и сыт, кто-то уже сунул ему корку, а фуражка оказалась мокрой. Крылов долго смотрел на щенка, потом объяснил ему, что на посту за такое бывает арест, вылил из фуражки, что смог, и надел её на голову.

Я сидел на шпале с миской на коленях и шарил по карманам — искал телефон, по привычке, там, где он лежал всегда. В нагрудном кармане кителя пальцы наткнулись на плотный конверт, а в конверте лежали три бумаги.

Первая была расписка, почерк размашистый, с завитками и твёрдыми знаками на концах слов: «Я, нижеподписавшийся, поручик М. В. Ладыгин, взял в долг у г. С. три тысячи рублей, каковые обязуюсь возвратить по первому требованию». Подпись: «Поручик Ладыгин». Сколько здесь стоят три тысячи, я не представлял, но поручик, который носит такую расписку у сердца, носит её там не от хорошей жизни.

Вторая — фотография на твёрдом картоне. За шахматной доской сидели двое: японец в европейском сюртуке, с прямой спиной, улыбался в объектив так, будто объектив ему задолжал, а напротив, сгорбившись над доской, сидел молодой офицер в белом кителе, и лицо его я разглядывать не стал. На обороте стоял штамп ателье,