Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— Ерёмин вывернулся и протиснулся ко мне, сопя и улыбаясь. — Вы не глядите, что я пехота, я и по железу могу.

Между вагонами было тесно и жарко, от хвоста несло горелым тряпьём и смолой. Сцепка висела над головой: скоба наброшена на крюк, посередине винт с рукояткой, по бокам провисли две цепи, а буфера стояли врозь, на ладонь не доставая друг до друга. Стяжка была натянута, как струна: при остановке её дёрнуло, голова встала на паровозном тормозе, хвост на своём, и вся тяга так и осталась на этом винте. Рыжебородый забрался к нам с другой стороны, накинул на рукоятку свой ключ и налёг.

— Ну, родимый, ну, пускай, — уговаривал он винт почти нежно, а через плечо своим рявкал совсем другим голосом: — Цепь держи, косорукий, а то я тебе этим ключом промеж ушей!

Винт не шелохнулся. Ерёмин тем временем лежал рядом со мной на шпалах и говорил не останавливаясь, торопливой деревенской скороговоркой, как будто боялся, что если замолчит, то сразу и рванёт.

— Письмо, ваше благородие, не дописал, на самом интересном месте бросил. Про корову начал: отелилась она или нет, а спросить-то надо, матка ж обидится, что не спросил. И про сапоги новые не написал. Ваше благородие, а «отелилась» — это через «е» или через «ять»?

Я не нашёлся, что ответить, и он засмеялся сам, громко и невпопад, глядя вверх, на винт.

— Тормоз на хвосте закручен! — крикнули снаружи. — К колесу не подойти, горит!

Я выглянул. У задней площадки горящего вагона торчало колесо ручного тормоза, а площадка уже занялась: доски дымили, по краю бежал синеватый огонёк. Даже если мы отдадим стяжку, руками этот вагон никто никуда не откатит, он будет стоять тут, на своём тормозе, и гореть, пока не догорит. А рядом будут стоять ящики с твёрдыми знаками.

На борту снарядного вагона, у самого угла, вздулась краска. Пузырь, второй, третий — бурые, с белёсыми краями. Один лопнул с тихим щелчком.

Ерёмин тоже его увидел и вдруг замолчал, а потом сказал совсем спокойно:

— Ваше благородие, сейчас рванёт.

И вытер нос рукавом.

Первый способ не годился, это было ясно. Я смотрел на пузыри, и второй пришёл сам: не хвост надо уводить от снарядов, а снаряды от хвоста. Горящий вагон стоит на своём тормозе — так пусть и стоит, он теперь упор, а не беда. Голову надо не тянуть, а подать к нему, на сжатие, чтобы буфера сели и стяжка провисла, а с провисшей мастер знает, что делать, без меня. Только подавать можно, когда в промежутке ни души: на сжатии буфера человека раздавят и не заметят.

— Хвост не трогаем, — сказал я рыжебородому. — Голову уводим. Сейчас все наружу, машина подаст голову на хвост, сожмёт и встанет. Как встанет — стяжка твоя.

Рыжебородый глянул на винт, на буфера и снял ключ с рукоятки.

— Пусть подаёт мягко, — сказал он. — Тряхнёт — снаряды не спросят. И пока я шапкой не махну, пусть стоит как вкопанный.

— Все из промежутка! — заорал я. — Все вон!

Путейцы полезли наружу, а Ерёмин вылез последним — сначала проверил, на месте ли за пазухой письмо. Слева, из-за земляной рампы у пути, били залпами солдаты, и над ними перебегал невысокий ефрейтор с тёмными усами и светлой заплатой на левом сапоге.

— Ниже головы! — кричал он громко и коротко, будто гвозди забивал. — По дороге — пли! Ниже!

Я побежал к паровозу. Бежать вдоль состава под огнём с ушибленным плечом и шашкой, которая лупит по ноге, — удовольствие, которого я не пожелаю даже ревизору из управления. Пули щёлкали по стенкам вагонов, одна выбила щепу у самого моего лица.

Белов стоял в будке, держась за рычаг, а рядом с ним маячили скуластый парень с такими светлыми ресницами, что глаза казались голыми, и долговязый, веснушчатый, с длинной шеей и рукавицами за поясом.

— Подай голову назад, на хвост! — крикнул я снизу. — Мягко, на сжатие, и встань на тормоз. В промежутке никого. Мастер отдаст стяжку и махнёт — я тебе махну отсюда, от рампы. Тогда тяни снарядные и платформы за склад, хвост остаётся!

— Под огнём…

— Под огнём они и так стоят! Ты мне сам сказал: люди и стяжка. Людей я вывел, стяжку отдадим. Не утянешь — тянуть будет нечего, и тебя с твоей барыней следом подбросит!

Он посмотрел на меня сверху, и брови у него сошлись так, что от лица остались одни брови. Потом он сказал несколько слов про меня, про японцев, про начальника дороги и про тот день, когда согласился сюда ехать, — слова были сочные, с подробностями, и ни одного матерного. И взялся за рычаг.

— Вы, будьте добры, назад глядите, — тихо и вежливо, как в церкви, сказал он скуластому. — Как его благородие махнёт — скажете. А вы к топке, пожалуйста, — это долговязому. — Ну, матушка, назад. Помалу, хорошая.

Я побежал обратно и встал сбоку, у земляного края рампы, откуда видел разом будку и рыжебородого у хвоста. Паровоз фыркнул, по составу от вагона к вагону пробежала дрожь, и голова поползла назад, к горящему хвосту, по вершку. Буфера сошлись, звякнули и сели, стяжка провисла, будто из неё выпустили дух, и голова встала. Рыжебородый нырнул в промежуток, накинул ключ на рукоятку винта, крутнул раз, другой, снял скобу с крюка, сбросил одну цепь, потом вторую и выбрался наружу, на ходу стягивая шапку. Шапкой он махнул так, будто разгонял пчёл.

Я махнул будке обеими руками. Паровоз снова фыркнул, теперь вперёд, звякнули буфера, и голова поезда тронулась. Платформы с рельсами, первый снарядный, второй, третий — тот самый, с пузырями на борту, — и между третьим и горящим хвостом появилась полоска света, сперва в ладонь, потом в шаг. Хвост остался на своём тормозе, дымный и жаркий, а снаряды уходили от него медленно, со скоростью пешехода.

Вдоль рампы, пригнувшись, бежали четверо солдат, а впереди них худой белобрысый унтер. Фуражки на голове у него не было, фуражку он нёс перед собой обеими руками, как миску с горячим, и в ней шевелилось что-то чёрное.

— Господин унтер-офицер Крылов, — окликнул его кто-то из солдат, — нам с вами?

— Со мной. Канавой. Без шума.

Крылов присел у края рампы рядом со мной, и я увидел щербинку в верхнем зубе, когда он оскалился, переводя дух. В фуражке сидел чёрный лопоухий щенок с толстыми лапами и смотрел на нас с интересом. Крылов сунул фуражку в выемку под досками