Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

устало. Иван боялся этого лица. Не так, как боялся немцев. Немцы — враги, их ненавидеть можно. А этого... Его полагалось любить. И бояться. В памяти всплыл шепот отца: «Стукнут на нас, Ваня. Стукнут… Эх… За такую находку знаешь шо було? Колыму. Или сразу к стенке!».

Вся жизнь Ивана была пронизана страхом. Не удивительно, что он стал бы тем, кем стал.

Я же отметил забавную иронию этого «соседства».

Бог небесный и бог земной. И где-то посередине теперь я — пришелец, занявший тело ребенка.

Чудно, конечно.

Мать смотрела на меня, подперев щеку рукой. В её взгляде читалась бесконечная любовь, смешанная с тревогой. Она видела, что я ем жадно, но аккуратно, слишком аккуратно для вечно голодного двенадцатилетнего пацана, который обычно сметал всё за секунду.

Это заставило меня отвлечься от размышлений.

— А где отец? — спросил я, выпив молоко одним глотком. Оно оказалось жирным, парным, с легким запахом коровы.

Великолепно!

Последний раз пробовал такое в детстве. Эх, ностальгия.

— В сарае, — вздохнула она, смахивая невидимую крошку со стола: — Колесо у телеги опять рассохлось. Бригадир ругаться буде, якщо к обеду на ток не выедем. А у отца спину прихватило, чую ж, як кряхтит... Эх…

Я кивнул.

«Слышу».

Буквально.

Сквозь стену, сквозь двор, я уловил тяжелое дыхание мужчины, скрежет металла и тихие, сквозь зубы, ругательства. Сердце Петра билось неровно, с натугой. Аритмия? Вероятно, последствия войны и каторжного труда.

Тяжелые времена…

— Пойду помогу.

Я встал из-за стола, снова подавляя слух. Стул скрипнул, но выдержал.

— Иды, сынку. Только не балуйся там, добре?

— Конечно мам, не волнуйся.

Выйдя на крыльцо, я на секунду зажмурился. Солнце ударило по глазам, но мои зрачки среагировали мгновенно, сузившись до микроскопических точек. Мир стал пугающе четким.

Невероятное чувство.

Я видел каждую трещинку на коре вишни у забора, каждую пылинку в солнечном луче, структуру крыла пролетающей мухи.

«Что-то с чем-то…»

Разрешение, недоступное человеческой технике!

По сравнению с силами Супермена, каждый из людей действительно походил на инвалида. Даже грустно как-то это осознавать.

Пришлось усилием воли «расфокусировать» зрение, чтобы подавить неприятную пульсацию от потока информации.

Я обернулся и неспеша побрёл в сторону сарая, стараясь контролировать невольные попытки ног перейти на сверхскорость.

Отец действительно был там.

Крепкий, жилистый мужик в промасленной майке. Он пытался набить металлический обод на рассохшееся деревянное колесо.

— Черт бы тебя побрал... — прохрипел он, вытирая пот со лба грязной рукой: — И шо я тому бригадиру скажу? Шо колесо развалилось? Тьфу!

Немного постояв рядом, я сделал шаг и сказал:

— Пап, давай подсоблю.

Он вздрогнул и обернулся.

— А, Ваня...? — в его голосе прозвучало облегчение, но глаза остались настороженными: — Ну, помогай, раз пришёл… Обод трэба держать, а я клинья буду бить…. Сил не хватает стянуть, дерево жёсткое. Дуб, шоб его…

Я кивнул и подошел ближе. Запах опилок, дегтя и старого железа ударил в нос. Но это, как ни странно, вызывало приятное чувство внутри. Словно я снова и снова возвращался в детство, к тем беззаботным временем, когда все, кого я любил, были ещё живы.

— Покажи, где держать.

— Вот тут берись, за спицы. — Он ткнул мозолистым пальцем в сторону: — И тяни на себя, шо есть силы. А я молотком...

— Ага.

Отец, да?

Как давно это было.

«Вот и все волосы выпали, сынок. Ты уж не горюй, когда старика твоего в могилу положат. Мать береги».

Его слова невольно проносились в моей памяти. Рак не пощадил его, и он ушёл первым.

Тем временем я взялся за шершавое дерево. Оно было теплым и слишком уж лёгким.

Надо бы не перегнуть… Килограмм сорок-пятьдесят должно хватит.

Я чуть напряг мышцы. Совсем немного. Просто чтобы почувствовать сопротивление материала.

Обод легко пошел на место…

— Ого! — удивился отец, замахиваясь молотком: — А ты каши-то много сегодня съел! Молодец, держи так!

Он ударил раз, другой. Клин вошел.

— Щё давай, поднажми! — скомандовал он.

Я послушно нажал. Мне казалось, я едва касаюсь дерева. Но мои пальцы, потерявшие человеческие ограничения, сработали как гидравлический пресс.

*Хруст*

Проще некуда…

Звук был сухим и коротким, как выстрел.

Дубовая спица, толщиной в руку, просто лопнула. А на металлическом ободе, там, где лежала моя ладонь, остались глубокие вмятины от пальцев, вдавленных в сталь, как в мягкий пластилин.

«Это фиаско…»

Отец замер с поднятым молотком.

Тишина в сарае стала звенящей.

Он медленно опустил руку. Посмотрел на сломанное колесо. Потом на искореженный металл. Потом на мои руки. И, наконец, прямо мне в лицо.

— Иван…

В его глазах не было злости за испорченную вещь. Там был страх. Тот самый, животный, первобытный страх перед существом, которое выглядит как твой сын, но может мять железо голыми руками.

Мне стало очень неловко.

Переоценил я себя. Или недооценил.

— Извини, пап.

Но он лишь покачал головой:

— Сила в тебе, Ваня... — прошептал он, и голос его дрогнул: — Не людская это сила. Дурная… От лукавого.

Я разжал пальцы. Щепки упали на земляной пол.

Сердце кольнуло. Не мое инопланетное, а то, человеческое, оставшееся от обычного учителя.

Я мог его понять. Эта сила действительно устрашала.

Я мог убивать по щелчку пальца. И кто бы смог меня остановить?

— Я не хотел. Просто не рассчитал.

Только я сам.

Отец закурил, выпустив облако едкого дыма, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Не рассчитал... — повторил он наконец. Голос был глухим, чужим: — А если б я на месте того колеса был? Если б мать под руку подвернулась?

— Я бы никогда...

— Никогда? — он резко обернулся. В глазах плескался не просто страх, скорее отеческая боль:

— Ты думаешь, я не вижу? Я ж твой отец. Я кажен день вижу, як ты ходишь по хате, як стены дрожат. Як ты кружку берешь — она трэщит! Ты себя контролируешь, Ваня? Сейчас контролируешь. А як разозлишься?! А як кто маму тронет?

Я молчал. Потому что ответа у меня не было.

Он подошел ближе. Осторожно, словно к зверю, а затем протянул руку и тронул мое плечо. Пальцы у него дрожали.

— Я не за себя боюсь, Ваня, — тихо сказал он: — Я уже старый, пора уж в могилу ложиться… Войну прошел, смерть в глаза видел. Я за тебя боюсь, сынку… И за мать.